Казнь протопопа Аввакума - Кирилл Яковлевич Кожурин

и одновременно простоте. Он был прекрасным проповедником. Общаясь с представителями самых разных социальных слоев, он умел находить язык с каждым, поясняя сложные библейские выражения простым русским языком и переводя исторические реалии на современную жизнь. Аввакум широко использует народную речь даже в сюжетах, затрагивающих вопросы догматики. По ходу довольно пространного повествования он свободно сочетает приемы рассказа, внутреннего диалога и полемики. Такой прием снижения и своеобразной «модернизации» оказывался чрезвычайно удачным и востребованным в то переходное время. По сути, Аввакум вдохнул новую жизнь в предшествующую литературную традицию, кристаллизовавшуюся в строгих канонических формах, внутри которых создавать что-то новое становилось все сложнее и сложнее.

Аввакум очень серьезно относился к главному своему произведению — «Житию». Об этом говорят четыре его редакции[7]. И по ним мы видим, как шла работа над текстом: какие-то эпизоды вообще выбрасывались, какие-то сокращались, но какие-то, наоборот, выписывались более подробно, появлялись, вспоминались и какие-то новые. Стремление художественно приукрасить свой текст, сделать его более выразительным, безусловно, заметно по мере работы Аввакума над «Житием». Достаточно сравнить более лаконичную и более сухую так называемую редакцию Б и окончательный текст «Жития» по Пустозерскому сборнику Ивана Заволоко.

Автограф Жития протопопа Аввакума (Пустозерский сборник)

Этот, без всякого сомнения, выдающийся памятник древнерусской литературы и одновременно старообрядческой богословской мысли был опубликован лишь в 1861 году. До этого «Житие» распространялось в рукописных списках, которые тайно переписывались в старообрядческих монастырях и скитах. Главное произведение Аввакума представляет величайшую ценность и как свидетельство о жизни священномученика и исповедника древлеправославной веры, и как исторический источник, характеризующий русское общество середины XVII века в его отношении к Никоновым «новинам». Творчество протопопа Аввакума оставило заметный след в русской литературе и культуре XIX–XX веков. О нем неизменно высоко отзывались такие разные писатели, как Л. Н. Толстой, И. С. Тургенев, Ф. М. Достоевский, В. М. Гаршин, И. А. Гончаров, Н. С. Лесков, Н. Г. Чернышевский, И. А. Бунин, Д. Н. Мамин-Сибиряк, А. М. Горький, С. В. Максимов, Л. М. Леонов, А. Н. Толстой и другие. Аввакумовское «Житие» было переведено на многие языки мира. Вот лишь некоторые отзывы.

Известно, что Иван Сергеевич Тургенев отвез издание «Жития» в Париж. Писательница Аделаида Луканина, посетившая его там в 1878 году, приводит тургеневские слова: «Я вспомнил «Житие» протопопа Аввакума, вот книга! Груб и глуп был Аввакум, порол дичь, воображал себя великим богословом, будучи невеждой, а между тем писал таким языком, что каждому писателю непременно следует изучать его. Я часто перечитываю его книгу»{53}. Далее писательница продолжает: «Иван Сергеевич встал, порылся в книжном шкафу и достал «Житие» Аввакума. «Вот она, — сказал он, — живая речь московская... Так и теперешняя московская речь часто режет ухо, а между тем это речь чисто русская»». Писатель стал читать: «Таже с Керчи паки назад возвратились к Русе...», цитируя знаменитый диалог Аввакума с женой. На вопрос Луканиной о том, долго ли будут у нее продолжаться поиски собственного литературного стиля, писатель засмеялся и ответил словами Аввакума: «До самыя смерти, Марковна!» «Сравните с этим языком, — заговорил опять Иван Сергеевич, — книжный язык того же времени, ну хоть как пишет боярин Артамон С. Матвеев, ученый человек того времени: «А» — да — «да»... сухо, утомительно... У Аввакума не то, он живою речью писал»{54}.

В том же 1878 году Лев Николаевич Толстой просит в личном письме к Н. Н. Страхову прислать ему «Путешествие... попа-раскольника Аввакума». В. Ф. Лазурский записывает в своем дневнике под 29 декабря 1895 года: «...Из книжной словесности, — сказал Л. Н. Толстой, — остановился бы, например, на таком превосходном стилисте, как протопоп Аввакум. (Лев Николаевич очень удивился, когда я сказал ему, что у нас Аввакума совсем не включают в учебники)»{55}. Толстой, а позже и М. Горький настоятельно рекомендовали включить «Житие» в программы школьного обучения. По свидетельству жены писателя С. А. Толстой (запись в ее дневнике под 3 февраля 1904 года), «Толстой читал вслух семейным «Житие» протопопа Аввакума». О том же пишет и Д. П. Маковицкий (запись в дневнике под 28 марта 1906 года): «После обеда Лев Николаевич читал нам из «Истории» Соловьева про протопопа Аввакума. Во время чтения прослезился. С большим уважением и любовью говорил о нем. Хвалил выдержки из «Жития Аввакума», приводимые Соловьевым: «коротко и образно»{56}. «О преподавании русской литературы, — вспоминает сын писателя С. Л. Толстой, — Лев Николаевич говорил: «Обыкновенно сообщают очень немногое о былинах и летописях и о допетровских русских писателях — о переписке Ивана Грозного с Курбским, о жизнеописании протопопа Аввакума, о Котошихине, Посошкове и др. Между тем это серьезная, содержательная литература...»{57}.

Федор Михайлович Достоевский в «Дневнике писателя за 1876 г.» отмечает: «...Мы, на нашем ещё неустроенном и молодом языке, можем передавать глубочайшие формы духа и мысли европейских языков: европейские поэты и мыслители все переводимы и передаваемы по-русски, а иные переведены уже в совершенстве. Между тем, на европейские языки, преимущественно на французский, чрезвычайно много из русского народного языка и из художественных литературных наших произведений до сих пор совершенно непереводимо и непередаваемо... Пушкин тоже во многом непереводим. Я думаю, если б перевесть такую вещь, как сказание протопопа Аввакума, то вышла бы тоже галиматья, или, лучше сказать, ровно ничего бы не вышло... нельзя не признать... что нашего-то языка дух — бесспорно многоразличен, богат, всесторонен и всеобъемлющ...»{58}.

Произведениями Аввакума восхищался писатель Всеволод Михайлович Гаршин, о котором В. А. Фаусек в своих воспоминаниях пишет следующее: «Он любил изучать старую русскую литературу, и некоторые старинные произведения были его любимыми книгами, которые он знал почти наизусть. К числу таковых принадлежало, напр., житие протопопа Аввакума»{59}. «Он почитал в особенности житие протопопа Аввакума», — сообщает И. И. Ясинский в своей статье о писателе{60}.

Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк ставил «Житие» наравне с другим выдающимся памятником древнерусской литературы «Словом о полку Игореве». Он писал в 80-е годы XIX века: «... «Слово о полку Игореве» и автобиография протопопа Аввакума. Стиль — это весь человек, а по языку нет равных этим двум гениальным произведениям... первому уже отдана приличная дань уважения, а теперь очередь за вторым... Полагаю, что именно сейчас самый благоприятный момент для такой оценки. Я удивляюсь, что до сих пор не найдется ученого человека или талантливого критика, который сопоставил бы рядом автобиографию попа Аввакума с исповедью хоть все того же автора «Власти тьмы»{61}. И в другом месте: «...Исповедь попа Аввакума — этот забытый литературный перл... Его по достоинству оценил один Тургенев и только по своей благовоспитанности не сопоставил с confession (исповедью — К. К.) гр. Л. Толстого»