Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

по-моему, вполне понимал, что говорит. У него была разнарядка — не по тракторам, а по политинформациям, — и в ней стояло, сколько их должно быть проведено в первичной организации колхоза «Заря» за третий квартал.

— Дальше, — сказал он. — В феврале выборы.

— В феврале?

— Двадцать четвёртого. Верховный Совет республики и местные Советы. — Он перевернул страницу. — Тебя запишу агитатором. Участок дадут дворов на шестьдесят.

— До февраля восемь месяцев.

— Вот и хорошо, что восемь. — Крайнов писал. — Потом времени не будет. Там ещё состав подбирать, а это работа муторная: разнарядка по составу приходит из края, и по ней надо, чтоб и рабочие, и колхозники, и женщины, и молодёжь, и беспартийные. Каждый раз головная боль.

Я это выслушал вполуха.

Мне было двадцать четыре года, до февраля было восемь месяцев, и слово «разнарядка по составу» проехало мимо меня, не задев ничего.

— И третье. — Крайнов убрал блокнот. — Учиться.

— Куда учиться?

— В институт. Заочно. — Он посмотрел на меня прямо. — Лыткин, ты мужик неглупый, я тебе скажу как есть. Тебя будут двигать.

— Кто?

— Все. — Он пожал плечами. — У нас в районе двадцать один председатель, и средний возраст пятьдесят два. И семь бригадиров моложе тридцати пяти на весь район. Ты понимаешь арифметику?

— Понимаю.

— Ну вот. А без диплома ты упрёшься в потолок за три года, и всё.

Я стоял и молчал.

В той жизни я заочный кончил. Кончил я его к тридцати трём годам, в Ачинске, по вечерам и на сессиях, и в дипломе у меня было написано «инженер-механик», и я по нему не проработал ни одного дня, потому что к тому времени уже сидел в снабжении.

Из пяти лет учёбы я не помнил ни одного экзамена.

Я помнил только буфет на первом этаже и то, что там продавали ромовую бабу.

— Виктор Палыч. А если я не хочу, чтоб меня двигали?

Крайнов посмотрел на меня с искренним недоумением.

— В смысле?

— Ну вот в смысле.

Он подумал секунды три и засмеялся.

— Ты в июне это говоришь, — объявил он. — В июне все не хотят. Ты мне в феврале скажи.

И ушёл в здание, потому что перерыв кончился.

Жили нас в гостинице по трое в номере.

Гостиница была двухэтажная, с фикусом на площадке, и в ней пахло хлоркой и жареным луком одновременно.

Соседями мне достались Пилипенко из «Восхода», лет пятидесяти, и Матюшин из Целинного, лет сорока пяти, и оба они привезли с собой по бутылке, потому что везти на семинар бутылку — это норма.

Первый вечер прошёл прекрасно.

Мы сидели до половины первого, и Пилипенко рассказывал, как у них в шестьдесят восьмом бык порвал загон и ушёл в райцентр, и как его ловили полтора суток, и как в конце концов его поймал участковый на мотоцикле, и как этому участковому потом за быка объявили благодарность, а он хотел премию.

Матюшин рассказывал про жену.

Я рассказывал про гуся, и гусь имел успех, и Пилипенко потребовал подробностей, и я дал подробностей, и к полуночи Ганин в их изложении был уже человеком, которого гусь загнал на крышу, чего в действительности не случилось ни разу.

Вот так и складываются легенды.

В столовой при гостинице работала Люба.

Ей было лет двадцать семь, она была разведённая, с сыном, жила в двух кварталах и работала на раздаче, и на второй день я взял у неё двойную порцию гуляша и получил третью бесплатно.

— Ешьте. — Она пристукнула черпаком. — Всё равно спишем.

— А не жалко?

— Мне-то? — Люба поправила косынку. — Мне за него не платить.

Разговор этот занял минуты полторы, и я в него не вкладывал ничего, кроме гуляша.

В пятницу вечером мужики пошли в «Колос».

Я не пошёл, потому что в «Колосе» в пятницу гуляла свадьба, и это было слышно от гостиницы, и потому, что мне не хотелось.

Я вышел покурить на крыльцо.

На крыльце стояла Люба и тоже курила — в платье уже, не в халате, — и мы постояли минут десять и поговорили ни о чём: про то, что автобус на Заречное ходит два раза в день и оба раза неудобно, и про то, что сына она на лето отправила к матери в Славгород.

— Тихо у вас тут.

— Тихо. — Она стряхнула пепел. — С ума сойти.

Я посмотрел на неё.

— Ну идёмте, что ли, — позвала Люба. — Я вам чаю налью.

Утром в субботу я проснулся в четверть шестого.

Проснулся я так, как просыпаешься в двадцать четыре года, то есть мгновенно и целиком, и минуты три лежал, соображая, где я, и потом сообразил, и лежал ещё минуты две просто так.

За окном был чужой двор с поленницей и вкопанным столом.

Люба спала лицом в подушку, и одна нога у неё была поверх одеяла, и я лежал, смотрел в потолок и думал о том, что за два дня в Заречном мне не понадобилось ровным счётом ничего.

Никто меня не искал.

Никто не приехал, не позвонил, не передал через автобус. Косилки как-то встали и как-то поехали, Гнидин как-то получил свой отгул или не получил, Семёныч как-то отвершил.

Тридцать четыре человека прожили без меня двое суток и, судя по всему, не заметили.

Я лежал и честно пытался понять, обидно мне или хорошо.

Выходило, что и то и другое, и ещё выходило, что я две недели ходил и не мог придумать, чего мне хотеть, а тут вдруг сообразил: мне хотелось, чтобы за мной приехали.

Это было настолько стыдное соображение, что я встал.

Люба проснулась, когда я одевался.

— Уже?

— Автобус в семь.

Она приподнялась на локте.

— В семь пятнадцать.

— Тем более.

— Чаю попейте хоть.

Чаю я попил.

Пили мы его на кухне, при открытой двери, и она рассказала мне, что у неё есть возможность перейти в «Колос», в бар, где чаевые, но там надо стоять до часу ночи, а сын.

— А в сентябре сын вернётся?

— В сентябре в школу.

Я допил и встал.

— Люб.

— Не надо, — перебила она сразу.

— Чего не надо?

— Ничего не надо говорить. — Она собрала чашки. — Вы хороший, я