Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

Я в те годы ел в семь, в десять, в час, в четыре, в семь и перед сном.

Мать это перестала считать ещё в восемьдесят втором. Она просто стала печь на два каравая больше в неделю и один раз, помню, сообщила соседке, что Петька у неё ест, как трактор, и топит, как трактор, а работает как трактор только когда захочет.

Соседка потом полгода это цитировала.

Новосёлово стоит на бугре, и оно богаче нас.

Это видно с первой минуты и по мелочам: столбы стоят ровно, у клуба асфальтовый пятачок, а у машинного двора бетонная площадка, на которой техника стоит не в грязи. Земля у них на два балла лучше нашей, и урожайность у них была в восемьдесят втором четырнадцать девять при нашей шестнадцать, и это единственное место в разговоре, куда я всегда лез первым.

Ступин встретил нас у мастерской.

Борис Никитич Ступин, главный инженер, сорок лет, вечно в чистой спецовке — не потому, что не работает, а потому, что у него их две, — знал меня с восемьдесят второго и с восемьдесят второго звал к себе.

— Лыткин.

— Здорово, Борис Никитич.

— Ты чего привёз?

— Мост.

— Мост — это не «чего», — поправил Ступин. — Мост — это «зачем».

Пресс он дал.

Дал он его не сразу, а после того, как выяснил, что у нас есть шестерня к их зернопогрузчику — не есть, а может быть, и не может быть, а я знаю, где такая лежит, — и после того, как Прохоров пообещал в июле привезти ему два ската.

Скатов у Прохорова не было.

Он их достанет к августу, и я до сих пор не знаю где.

Пока Прохоров возился с мостом, Ступин повёл меня смотреть мастерскую.

Показывать он любил.

Мастерская у них была лучше нашей на одну вещь — на кран-балку, которую они поставили в восемьдесят первом, и об этой кран-балке он говорил как о родственнике.

— Тонна и три десятых. Видишь?

— Вижу.

— У вас движок вчетвером снимают.

— Втроём.

— Ну втроём. — Ступин был доволен. — А у меня один человек и кнопка.

Мы обошли машинный двор.

У них было двадцать два комбайна против наших четырнадцати, и три из них стояли разобранные, и я это отметил и промолчал, потому что разобранные комбайны в июне есть у всех.

— Слушай. — Ступин остановился у ворот. — А ты в курсе, что у нас Гриценко уходит?

— Какой Гриценко?

— Завмастерской.

— Не в курсе.

— Уходит. В райцентр, в «Сельхозтехнику», у него жена там устроилась. — Он посмотрел на меня сбоку. — С октября место.

Я закурил.

— Борис Никитич.

— Погоди. Я тебе даже говорить ничего не буду. Я тебе цифру скажу: сто девяносто оклад, дом с ходу, не половина, а дом, и через два года заочный, и я тебе рекомендацию напишу сам.

— У меня рекомендация уже есть.

— Так тебе для института нужна.

Вот тут он меня достал, потому что про институт мне за последние три месяца толковали четыре человека, и все четыре с разных сторон.

— Я подумаю.

— Ты третий год думаешь.

— Ну вот и в четвёртый подумаю.

Ступин засмеялся и махнул рукой, и мы пошли обратно к мастерской, и по дороге он рассказал мне, между прочим, что у них второй год стоит палатка на рынке в Барнауле.

— Какая палатка?

— Обыкновенная. Торгуем.

— Чем?

— Картошкой, капустой, мёдом. Молоком по субботам. — Он пожал плечами. — Сверхплановое же куда-то девать надо.

— И как?

— Да никак. Копейки. — Ступин сплюнул. — Мороки на рубль, толку на гривенник. Одна баба там сидит и ворует, и все знают, и не поймать.

Я это выслушал и забыл через пятнадцать минут.

Из Новосёлова я привёз мост, пресс и головную боль.

Головная боль была про то, что я третий раз за три года отказываюсь от места, которое любой человек в здравом уме взял бы не думая, и что причину этому я толком назвать не могу.

Причина, если честно, была простая и стыдная.

В Новосёлове я никто.

Там я — приезжий парень с чужого хозяйства, которому дадут оклад, дом и кран-балку, и через полгода я буду знать по именам сто человек, а через два года двести. А в Заречном я знаю, что Клюев с Гнидиным не работают в паре с семьдесят шестого, и почему у Твердохлеба зароды подмокают с севера, и где в семьдесят девятом пропали грабли.

Это не капитал.

Это вообще ничего, и продать это невозможно, и в трудовую книжку не запишешь. Но я в шестьдесят восемь лет умирал в городе, в котором прожил тридцать семь лет и не знал по имени соседей по площадке.

Я подумал об этом ровно один раз, на полевой дороге между Новосёловом и грейдером, и больше в тот год не возвращался.

В четверг я уезжал на учёбу.

Учёба бригадиров — трёхдневный семинар в райцентре, при управлении сельского хозяйства, которое с восемьдесят второго года называлось районным агропромышленным объединением, но так его не называл никто, включая тех, кто в нём работал.

Собирали туда раз в год, в июне, между севом и уборкой.

Оставлял я за себя Дуднику.

Колька Дудник, комбайнёр, тридцать четыре года, лучший намолот в районе в восемьдесят втором, человек, которого невозможно вывести из себя, — стоял у бревна и слушал, как я его инструктирую.

Инструктировал я его час десять.

Я рассказал ему про косилки, про то, что вторая встанет в четверг вечером, а не в пятницу, потому что нож ставили с браком; про то, что Гнидину во вторник обещан отгул, а вторник уже прошёл, и он теперь просит четверг; про то, что если приедет Ганин с журналом, то расписаться пусть все распишутся, но на луга его лучше не пускать, потому что там Семёныч на зароде.

Дудник слушал, кивал и в конце подал голос:

— Петь.

— Ну.

— Ты на три дня.

Я замолчал.

— Ага, — согласился я.

— Ну вот и езжай.

Мужики на бревне сидели с очень вежливыми лицами.

Автобус уходил в двенадцать.

Меня провожать никто не собирался, но у остановки оказался Пашка — он