Время неблагих. Книга третья - Максим Андреевич Далин

— Кажется, нет, — сказал я. — Ещё слишком рано… и я… наполненный очень. Силой, Даром…

— Это я плохо понимаю, — сказал Рошер. — Ладно, захочешь — скажешь.

— Ты всё же поспи, — сказал я. — Я присмотрю за лесом.

Рошер чуть пожал плечами, улыбнулся — и устроился рядом с Глейзой, обнял её. И я тут же подумал, что он тёплый и Глейза точно не озябнет. Хорошо, в общем.

А вот Лэрик может и озябнуть. Ночь шла тёплая, даже удивительно, какая тёплая для поздней осени — но к утру стало холодать, какая-то острая сырость в воздухе почувствовалась и на увядающую траву легла роса. Нет, Лэрик в куртке, конечно, куртка хорошая, но…

Я капюшон ему на голову надел, на всякий случай. А он и не проснулся.

Они же с Глейзой ещё там, в Русалочьем Форте, вытаскивали обратно на юдоль этого раненого полковника, потом ещё меня, дурака, приводили в чувство… А спали всего-ничего… Вот жизнь: почему-то больше всех прилетает именно августейшим, хотя им бы полагалось шикарно бездельничать, как у золотой молодёжи заведено.

Потомки Эральда, подумал я. Даже на душе потеплело.

И страх пропал, и тревога почти ушла. Стало странным образом хорошо: моя команда спит, я их охраняю… костёр горит потихоньку, предутренний лес — тихий-тихий, даже ветер в кронах уже не шепчет. И этот злой сырой запах из-за костра кажется не таким и сырым, а от дыма — не таким уж и злым.

Никогда я осенью в лесу не был… но у нас ведь и осень другая. У нас мы бы сейчас жались около костра вчетвером, а то бы ещё и дождь лил, ледяной… На юге не так, тут так чувствуется, будто идёт первая луна осенняя, а ведь осени осталось всего-то дней десять или пятнадцать, зима близко. У нас, быть может, уже даже и не дождь, а снег идёт.

Хотя даже на юге — осень есть осень. И птицы не перекликаются, и неуют такой… совсем не летний. Но я вдруг словил странное удовольствие какое-то — от всего этого, от спящих друзей, от костра, от того, как небо потихоньку сереет, сереет, да и начинает бледно розоветь над кронами…

Я спокойно сидел, почти не шевелясь — и всякое интересное вокруг начало происходить мало-помалу. Зверик какой-то крохотный шебуршал в опавшей листве — может, и мышь. Маленькая птичка слёту прицепилась к стволу дерева лапками — вниз головой. Посмотрела на меня искоса — и быстро-быстро ушла за ствол, цеплялась за кору, ловко, как акробат. Лес просыпался, предутренняя сырость начала потихоньку подсыхать, становилось теплее… я как-то очень успокоился, пригрелся, стало казаться, что зло и война — это далёкая-далёкая злая и подлая сказка…

И вообще… ну здорово было сидеть у костра в лесу и ждать рассвета. И когда он пришёл, рассвет, у меня на душе стало совсем хорошо. Лес стал от солнца весь розовый, золотистый, и запах из опасного ночного превратился в тёплый дневной, сладкий какой-то, как домашнее печенье. Листья с многих деревьев уже почти совсем опали, но ещё не успели засохнуть и потемнеть, а так и лежали жёлтыми и светло-коричневыми ворохами. И кто-то вдалеке быстро стучал: тук-тук-тук! — а я вспомнил, что есть такая птица, которая клювом пробивает старые деревья, чтобы достать личинок из-под коры.

Солнце уже довольно высоко поднялось. Ребята спали — согрелись и расслабились, так мило спали, что мне их будить не хотелось. Ну впрямь! Такой был день тяжёлый, потом ночь ещё хуже… Я думал: вот кому-нибудь захочется поесть, и он сам проснётся. А Рошер наверняка знает, как лучше устроить завтрак в лесу… нет, правда, совсем похоже на Приют Благочестивой Молодёжи, будто мы пошли на далёкую прогулку, а Рошер у нас инструктор…

И вдруг Дар в меня плеснул, как кипяток! Сразу — в жар!

Дар — и ужас.

И что всего удивительнее: тут же вздёрнулся и Рошер! Сразу схватился за автомат, взглянул на меня — а лицо совершенно потерянное, и в глазах такой же ужас, как у меня.

А августейшие спят. Но видно, что им кошмары снятся, просто они привыкли. Поэтому я Лэрика за плечо тряхнул и сразу показал жестом: тихо! Рошер сообразил, разбудил Глейзу.

И Глейза первая поняла, откуда эта волна дикого страха идёт. Молча показала, смотрела туда — и глаза как блюдца. А я туда смотрел — и не видел, хоть ты что: только ветки, листья… ветерок, оно слегка колышется… и так страшно, что хочется не удрать даже, а вжаться в землю, оцепенеть, как мышь перед котом…

— Что это, бездна… — пробормотал Лэрик.

И я увидел наконец.

Глаза.

Не зверя, понимаешь? И не человека. Белые, мёртвые, но зрячие глаза твари, громадные такие буркулы на маленькой серенькой трупной мордочке.

Тварь-то оказалась небольшая совсем. Я бы сказал, немного больше грудного младенчика, но ноги длинные, а руки — длиннущие невероятно, с загребущими цепкими пальцами, которые не как пальцы, а как извивающиеся корни или щупальца, поэтому что-то даже паучье в гадине было. Подобраться она к нам не пыталась, только глазела — но почему-то ужас от неё шёл волнами, волнами, как запах или дым.

И пока я брал себя в руки и думал, что делать, Рошер у меня за спиной: бах!

Из автомата. Не очередь, а только один раз выстрелил. И наповал гадину! Из неё только брызнуло серое, белёсое, зеленоватое даже, не кровь, а вроде гноя, дрянь какая-то. Пуля эту тварь снесла, тварь отлетела шагов на пять и в ствол дерева впечаталась.

Скорчилась как-то, скукожилась, дёрнула своими ручищами — и подохла. Дар сразу перестал её ощущать как угрозу.

Мы все выдохнули разом.

Глейза Рошера обняла, прижалась и поцеловала — и у Рошера начал появляться цвет, а до того он был белый, как штукатурка.

— Старшая, подвинься, — нервно хихикнул Лэрик. — Я его сейчас тоже поцелую. Из благодарности.

— Ага, — сказал я. — Он стоит.

Рошер сглотнул и улыбнулся напряжённо.

— Валиен, — сказал он, — а это вообще что? А?

Лэрик хлопнул его по спине.

— Вот это по-нашему: сперва грохнуть, а потом разобраться!

— Никого не слушай, муж, — нежно сказала Глейза. — Ты правильно сделал. Мне снилось, как вот это меня душит.

— А я, ребята, даже не представляю, что это такое, — сказал я и встал.

И мы все встали. Подошли поближе. Дохлое — не страшно уже.

Рошер его стволом автомата потыкал, а я — палкой. Оно подавалось и тряслось так, будто целиком каучуковое… или, знаешь, как манная