Время неблагих. Книга третья - Максим Андреевич Далин

каша из школьной столовой, когда её подают уже совсем остывшей. Не мягкое, упругое — но и не жёсткое вообще. Я его руку подцепил палкой — и она через палку перегнулась и качается, будто там костей совсем нет.

— Мерзко, — сказала Глейза и изобразила, как её вырвет сейчас.

— А вот интересно, — сказал Лэрик, — если его разрезать… в нём только этот гной будет, да?

— А можно не будем? — тут же спросила Глейза.

— Строго между нами, — сказал Рошер. — Я первый раз так дёрнулся. Вообще первый раз в жизни. Честное слово, ребята, там, на пирсе, когда стреляли в нас, и даже потом, когда я думал, что «Мираж» тонет, так страшно не было. Я думал, сейчас рехнусь или подохну от страха.

А я слушал и думал — и сказал:

— Знаете, ребята, а ведь оно вообще не живое. И не было живым. Оно не зверь и не что-то такое, но оно и не демон, от демонов не так. И не такое, как жрун, хотя, быть может, у жрунов с ним что-то общее есть…

— Валить надо отсюда, вот что, — сказал Лэрик.

И Рошер тут же вытащил нож, начал нарезать землю вместе с мхом и закидывать костёр. Огонь быстро погас от влажного.

— А я-то надеялась, что мы тут останемся на целый день, — вздохнула Глейза. — И дождёмся сумерек, когда Ричард придёт…

— Было бы хорошо, конечно, — сказал я, — Но, мне кажется, этот гад нас выслеживал. Так что правильно, надо валить.

— Покормить бы августейших только, — сказал Рошер.

— Не здесь, — сказал я. — Надо хоть немного отойти.

— А ты вообще поспать не успел? — спросила Глейза. — Да, Валиен?

— Да я не хочу, — сказал я. — Мы с Ричардом силой обменялись, я куда угодно могу идти!

Очень бодро это сказал, но, если честно, не чувствовал особой бодрости: немного меня это любование осенним лесом разморило, разнежило… и в сон клонило, и надевать лямки рюкзака на ноющие плечи совершенно не тянуло.

Но надо. Потому что меня начала мучить одна мысль.

Где-нибудь вокруг запросто могли бы оказаться ещё такие твари. Эту Рошер грохнул, а вдруг остальные смылись, а?

В итоге мы не стали ничего есть, только попили воды из фляжки. И ушли с той полянки — туда, куда нас судьба тащила так, что можно было даже по компасу не проверять.

Но Рошер проверил, конечно.

Нас всех жгло одно направление — на восток и маленько на север.

Днём легче было идти, тем более — солнце светило. Лес как будто сам перед нами расступался, такой уютный при свете… Птицы перекликались, ветер шелестел в кронах не угрожающе уже, а мирно, как в парке… Но мы очень сильно напрягались, если честно. Нам хотелось уйти от того места подальше, я сам чувствовал, как всё время ускоряю шаги, и августейшие тоже. Только Рошер чуть-чуть замедлялся — нарочно, страховал нас сзади.

Надо же, думал я, Рошер учуял гада… и августейшие…

Не надо Дара, чтобы это почувствовать, да?

И вдруг меня осенило.

— Ребята, — сказал я, и все остановились. — А я знаю, что это за тварь.

— Интересно, — тут же сказал Лэрик.

— Гектор рассказывал, — сказал я. — Это проклятие.

— Вот же… — Лэрик нервно хихикнул и потёр нос. — Я, пожалуй, больше не буду кидаться… всякими словами… надо быть любезным и с правильной речью, да?

— Нет худа без добра, — сказала Глейза. — Может, перестанешь сквернословить теперь.

— Это не такое, — сказал я. — Это перелесские ведьмаки умеют своим проклятиям делать тело. Из каких-то адских эманаций. Наши тоже умеют. Гектор, между прочим, я думаю, именно так проклял карлика. Вот дотронется такая дрянь — и сразу кранты. Если специально не оговаривалось, что с человеком должно сделаться мерзкое — от одного только отвращения помрёшь.

— Верю, — сказала Глейза. — Я чуть не померла от отвращения, а ведь оно ещё даже не дотронулось.

— А выслеживать оно может? — спросил Рошер.

— Не знаю. Гектор не рассказывал… но оно много что может, так что — почему бы и нет… Ты, главное, правильно сделал, Рошер. В ту войну их отстреливали, так и надо. Если оболочка разрушается, всё, конец ему тут же.

— Ну так и ничего страшного тогда, — сказал Рошер несколько даже самодовольно.

— Стреляешь здорово, — сказал Лэрик.

— Хе, да у меня есть значок «За меткую стрельбу» первой степени! Мы в корпусе медный пятачок в щель в заборе вставляли стоймя, а потом выбивали пулей… с десяти шагов, с двадцати… я и с тридцати могу.

Даже если и хвастается, подумал я, всё равно крут. Имеет право.

Глейза, по-моему, тоже так думала.

Мы очень успокоились. Эти твари ведь не могут подбираться незаметно — Рошер даже проснулся, а уж если ты не спишь, точно почувствуешь. И пока оно подбирается, либо Рошер, либо я его грохнем сорок раз.

Мы прошли ещё немного и устроились позавтракать в очень милом месте. Там ветер повалил большое дерево, наверное, недавно — потому что оно не успело сгнить, ствол оказался совсем прочным. Мы уселись на это дерево, поставили рядом рюкзаки — уютно, как на скамейке в парке, а над нами огневика росла, почти такая же, как у нас на севере, только гроздья ярко-красных ягод на здешней были ещё крупнее и краснее.

Костёр разжигать не стали, потому что не собирались долго здесь сидеть. Достали консервы, галеты и воду, устроили завтрак наскоро. И я с некоторым удивлением думал, что эта прибережская ветчина с галетами должна бы уже хуже смерти надоесть, но нет — даже высочества набросились, не говоря уж о нас с Рошером.

И кажется, что невероятно вкусно. Да ну, просто мы голодные.

А дальше уже шли впрямь как по парку. Было так славно, тепло и свежо, и лес красивый, как на картине, и мы всё-таки отдохнули, даже у меня глаза не слипались… и ад нам в спину не дышал здесь, по крайней мере так казалось. Да ещё Глейза заметила белку на стволе. Мы остановились взглянуть на белку, а она взлетела на верхнюю ветку, как петарда. Потом мы разглядывали громадный муравейник: ни мы с Рошером, ни августейшие никогда не видели такого большого — но на нём копошились только несколько мурашей. Видимо, им уже было прохладно и они не выходили на двор из своего жилища…

Ну а почему бы и не глазеть? Мы не боялись заблудиться: эта огненная стрела внутри нас никуда не делась. Ричард сказал, что бронебыки из Перелесья нас в любом случае найдут. Что нам может угрожать в