Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

Он не чувствовал голода, но лев все же привел его в студенческую столовую, где в поздний утренний час им предложили только почти остывший кофе из общего котла и хлеб с сыром, причем когда они сидели на простых деревянных скамьях, он заметил, что лев украдкой достал целую горсть таблеток и запил их коричневым кофе.

Он спросил: «Что это?», но лев молчал. Потом он все же произнес: «Рассказывать мне о себе нечего. Все равно никто не верит. Но я иногда пытаюсь. История моя слишком короткая, гораздо короче моего хвоста. Мне прицепили, надели на меня биографию, как этот хвост, который, как некоторые думают, искусственный и крепится на особом крючке. А хвост между тем настоящий. История моя коротка, но через меня открывается история моих предков, которая длинна и темна, как моя память до того, как я научился – вернее, меня научили – думать, и у меня появилась память, которую я чувствую как некую тяжесть, и эта тяжесть становится все сильней».

Потом лев неожиданно сказал: «Представь, что мы пойдем с тобой вместе в кино, хотя бы в ближайший городок, что всего в десятке миль отсюда». Лев объяснил, в чем здесь фокус. И он представил, что со львом в автомобиле он поехал в городок с тем, чтобы с попкорном в кульке пойти со львом в кино, нарушая, может быть, законы этого штата, где есть статья, гласящая, что запрещается ходить в кинотеатры со львом. Наверняка там нет дополнения о том, что льву во время сеанса запрещается аплодировать и разговаривать. А лев хотел именно такого эффекта. Он сказал: «Представь, что мы после кино, которое мы, естественно, не досмотрели, потому что смотреть было нечего, сидим вот, как сейчас, за низким столиком кафе. И входит наряд полиции, который вызвал кто? Ну конечно же я, потому что другие не удосужились посмотреть внимательно законы штата. Я единственный закононепослушный лев, но который знает законы и готов ответить по всей строгости. Правда, наказание неизвестно. Скорее всего, мы отделаемся легким штрафом, хотя незнание законов (они же не знают, что я знаю), незнание законов не снимает вину, но я думаю, в данном случае все же смягчает.

Так лев болтал, но потом загрустил и стал похожим на людей, которые умудрены настолько годами, что почти потеряли определенный внешний облик. Лев сказал: «Я расскажу тебе мою историю. Потому что кроме меня самого мне было рассказывать ее некому. А себе я ее рассказывал уже много раз».

Лев задумался, замолчал, потом взор его, обращенный в даль, принадлежавшую только ему, стал тускнеть. Лев прикрыл в глаза и впал в дрему, и затем опустил голову на свои лапы, лежавшие на столе. Видно было, что его бодрствование прерывается все время усталостью, которая, по-видимому, неизбежно переходит в краткосрочный сон.

Он смотрел на волнистую голову льва с невидимыми сейчас глазами и думал, что видит сейчас свое отражение в странном зеркале. Тогда – давно уж – он, только собираясь вновь стать юным и заново поступать в университет, он сидел перед зеркалом и увидел вдруг там женское лицо, которое, как ему показалось, когда он встретил Iru в университете, он узнал. Ведь тогда он уже подумал, что обычное зеркало обманывает нас. Мы представляем, глядя в него, что видим себя, но на самом деле видим то лицо, которое видят другие. Для внутреннего нашего образа и лица зеркало не придумано. Он думал, что приблизившись к Ire на расстояние шага в ее ашраме – или как еще назвать это место, – он ее не достиг. Она опять недоступна, а вместо своего облика предложила – конечно же, бессознательно – созерцать нечто странное и непредставимое, но, несомненно, реальное. Этот образ, словно бы в другом зеркале – дремлющего льва в студенческом кафе – намекал на что-то совсем иное, сквозь которое и можно будет попытаться все же найти ее.

Глядя сейчас на неподвижную тень льва на полу кафе, он вспомнил вдруг песню по-французски, которую слышал в машине по радио где-то на границе Бельгии и Франции, – сквозь шум помех, в ворохе слов он смог все же разобрать: «Не покидай меня, дозволь мне тенью стать твоей собаки», – но у Iry не было собаки, и ему некем было становиться, сейчас он подумал, что мог бы стать хотя бы на время тенью льва, но лев не принадлежал Ire.

9

Через некоторое время лев пробудился и заговорил. Когда он говорил тихо, то речь его была отчетлива, хотя все же несколько искусственна. Когда же начинал говорить громко и страстно, то речь становилась несвязной и переходила в рычание. Лев сказал:

– Я расскажу тебе о себе. Это будет долгий рассказ. Нас будут прерывать, мы сами будем прерываться для обиходных дел. Так что не жди непрерывности. Но Ira мне говорила о тебе… и она говорила, что ты выслушаешь. Так слушай.

Лев начал.

Рассказ льва

«Не жди от меня связного рассказа, сам я помню далеко не все или совсем не то. Мне – за меня – наверное, многое рассказали люди. Они подсказали мне, кем я был, и наверное, как надо говорить об этом. Но хотя я не помню своих родителей, и себя почти не помню в детстве, все же попробую.

Да, я, урожденный лев, я был белым львом – у меня была и кличка в зоопарке, – но я не хочу ее повторять, впрочем, у меня было вначале даже несколько прозваний: толстяк, лежебока, ленивый и так далее, каждый норовил меня обозвать по-своему, потому что я по натуре был незлобивый и добродушный, как потом мне говорили, сам я этого не сознавал и не помню, зверь, – вечно валялся где-нибудь на траве – там зоопарк – в этом университетском зоопарке города Florence (что в переводе на европейский означало бы Флоренция, то есть можно сказать, что я родом из Флоренции) – зоопарк был огромный, за львицами бегал охотно, но все же как-то отвлеченно, все отмечали – это потом же мне говорили люди – отмечали мою понятливость и как бы созерцательность, что для ленивых зверей, особенно львов, понятно, но во мне отмечали и что-то иное.

Я вырос нормальным взрослым львом, правда, с некоторыми задатками, которые, впрочем, остались бы втуне, если бы не начались опыты (возможно, успешные в их понимании) в университетской лаборатории. Я стал подопытным львенком, почти добровольно, – не шучу. Я привязался к некоторым тем людям, как собака. Я не кусался. Конечно,