Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

Они вошли в лес, который постепенно редел, и шли меж тонких темных стволов, словно мимо колонн. Впереди предстала вдруг темная, почти черная стена необыкновенного здания, которое он не сразу даже распознал. Но различил потом и длинные ступени, поднимавшие ко входам в эту стену или здание.

Они прошли словно бы через проходную, где им всмотрелись в лица и в документы, и они вышли в другое пространство. Здесь их ждал иной автомобиль, возможно, даже электрический, потому что он бесшумно разогнался по извилистой дорожке этого редкого уже леса, переходящего в парк. Было почти уже совсем темно, и он мало что смог разглядеть, но на перекрестке, где асфальтовая тропинка раздваивалась, сумел все же прочесть, хотя долго не мог поверить, что взаправду: «Territory of UN (UNESCO)». Спутники и водители его были, видимо, также крайне уставшими, поэтому все они почти молча двигались через темный обширный парк. Он видел вокруг диковинные деревья, но черная вырезная зелень была видна лишь контурами. Наконец они остановились у прозрачного здания. Ему помогли достать его небольшой рюкзак, за что он был благодарен, потому что, хотя его морская болезнь уже прошла, вероятно, от привычки дороги, но он был сильно утомлен. Они вместе с ним поднялись на лифте на следующий этаж и пошли по ночному коридору здания, было светло только в коридоре, но можно было справа и слева разглядеть за стеклянным дверями, по-видимому, классные комнаты и аудитории. Его провели в самый конец коридора, и наконец за поворотом они приблизились к светлой большой двери, на которой значилось «For visitors». Ему открыли дверь, вручили этот электронный ключ и распрощались – они еще утром назвали свои имена, но они почти растворились в вечернем воздухе, и сейчас он не мог их вспомнить, отчасти и из-за усталости. Он вошел и закрыл за собой дверь, подумав почему-то, что весь этот сад и эти здания, эти люди – созданы ее воображением, и вот он оказался среди образов ее замыслов, но что он будет делать здесь – он не чувствовал себя воображаемым. Он хотел увидеть ее живую, но, наверное, она ему сейчас намекала, что более реально сейчас пространство ее замысла, и предлагала войти в него и освоиться здесь.

За дверью, куда он проник, прихожая раскрывалась в две довольно большие комнаты – и становилось ясно, что здесь нечто вроде гостиничного номера для приезжающих в университетское пространство, – он понял, что это именно так, хотя, возможно, то был совсем иной университет, потому что так хотело ее воображение. Одна комната была спальней, и там он зажег свет. Там был большой стол, над которым царил плоский экран компьютера. В тумбочке стола был скрыт холодильник, как это бывает в отелях. И в маленьком холодильнике было что поесть. Он почти упал на свежую светлую постель, но все же нашел силы, чтобы заглянуть в другую комнату. Там он не зажег света, но отсвет из первой комнаты позволял все увидеть. То была несомненно комната для занятий, и на стене была темная доска, что странно было для университета, где в основном писали фломастерами на белых пластиковых досках. Да это была старинная аспидная доска, и внизу доски в желобке он увидел пунктир из мелков. Он взял один из них, и, потерев в руке, почувствовал пыль и едва уловимый запах мела. Он подошел к огромному окну, за которым было почти темно, и вдруг почувствовал себя почти как дома. Он наконец словно бы вернулся в те здания и те пространства в Москве, откуда он по ее воле, скорее, чем по своей, исчез уже так давно.

7

Наутро, едва рассвело, он увидел сквозь матовое стекло его спальни – ему показалось, что оно отуманено утренней росой, – он увидел редкие ряды проходящих, идущих куда-то молодых людей с сумками и рюкзаками. Наверное, ему показалось, что студенческий голос произнес ученическую китайскую фразу: «Wo bu shi lao shi, wo shi xuesheng», что означало, конечно, «Я не учитель, я ученик». Он отчетливо слышал это и со своего второго этажа. Но голоса как-то быстро прошли, схлынули, и когда он вышел наружу, проворно спустившись по лестнице, то увидел только хвост студенческой процессии, скрывающейся за поворотом дорожки, ведущей сквозь сад. Он сделал несколько шагов в том направлении и остановился: вокруг слышалось словно бы птичье пощелкивание.

Слышал он идущее из окружающего сада мелодичное и равномерное перещелкивание и думал, что оно, как и редкое птичье перекликиванье, не принадлежит людям. Но проходя мимо ветвистых деревьев, он увидел несколько людских фигур в соломенных конусных шляпах – они совершали сходящиеся движения руками, и он понял, что это звучат садовые ножницы, и от каждого звука шел также и острый запах свежесрезанных веток.

Чудилось, что где-то играет тихая гармоника, и голос в кустах повторял под музыку одну и ту же фразу, может быть, то была здешняя утренняя медитация.

Дорожки вели между тем его постепенно к открывающемуся не очень высокому зданию, скрытому в зимней зелени, но сквозь вечнозеленые листья оно вдруг предстало внушительным. По сути, оно возвышалось среди деревьев в лесу. Видимо, все молодые студенты и студентки вошли уже в него, поэтому он полагался просто на свою интуицию и желание. Высокие деревянные двери казались закрытыми, но он прикоснулся к одной створке, и она легко приоткрыла вход в темное пространство.

Он не увидел никого внизу, и вверх вела не лестница, а пологий пандус, который делал поворот, и на повороте светилось цветное стекло витража. Он стал подниматься, освещаясь цветным светом на каждом повороте, ему показалось, хотя он поднимался быстро и не мог разглядеть подробно, что в стеклах светились библейские символы и знаки, и были какие-то сцены жития, и он мог предположить, что здесь в христианские эпизоды вплетались сцены жизни Будды и его бодхисатв.

Наверху, на верхней площадке, был поворот, и он оказался на верхнем ярусе огромной аудитории. Еще перед последним поворотом пандуса он уловил ее голос, наверное, он усиливался микрофонами, но не чрезмерно, так что он звучал с нужной, необходимой и убедительной силой. На самом деле он был достаточно тихий и как бы матовый, даже слегка приглушенный, подсурдиненный, но именно поэтому заставлявший, немного напрягая слушателя, услышать в голосе все оттенки и обертона.

Он не мог не поразиться, насколько она овладела за это время искусством убеждения, хотя и не понимал, о чем она говорила. Может быть, волнение было