Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

Там было несколько пар белых львов. У меня тоже была львица, хотя для прайда возможностей не было. В зоосадах, в зоопарках тебя не особенно спрашивают. Были и львята. Ты знаешь, у меня была львица и львята. То есть с человеческой точки зрения я был нормальный женатый лев. Потом уже я видел свою львицу и львят там, в университетском зоопарке во Флоренс. Мне не рекомендовали этого делать, можно сказать, запретили, но я все же пошел. Я надвинул большую шляпу на глаза и пошел в толпе посетителей. Я видел их издалека. Я видел солнечную поляну, но они были в тени, только белые львята иногда выбегали на солнце. Я не мог сдвинуться, потому что не хотел, чтобы они меня заметили. Хотя мне хотелось туда устремиться, но не мог же я снова стать на четыре лапы. Мне предлагали вернуться и снова стать зверем, но я не захотел, хотя и хотел. Я правда хотел вернуться в то счастливое состояние, но и свое нынешнее сознание я не хотел потерять.

На меня давно обратили внимание. Меня вначале наблюдали, мне это тоже было заметно, это я сейчас припоминаю, иногда я даже видел далекие солнечные зайчики от бинокля, в который смотрели издалека за мной. Мне было даже приятно такое внимание (я пытаюсь сейчас перевести на человеческий язык те отрывочные, непостоянные и смутные ощущения, которые испытывал, которым не придавал значения и которые не запомнил бы, если бы не пришел в сознание, то сознание, которое ты видишь перед собой, то, что оно сродни человеческому, тебе понятно, но то, что оно иное, тоже, я думаю, понятно).

Меня, как я потом узнал, люди давно присмотрели для своих жестоких экспериментов. Там были и другие звери – это я узнал потом, когда меня перевезли уже в Хантерсвилл для опытов, продолжавшихся много лет. Меня не спрашивали. Мою подпись не требовали. Посадили однажды в вагон, в контейнер на колесах, и все.

Мог бы я предположить, если бы умел делать какие-то предположения и умозаключения, что готовят меня для бродячего цирка. Но я не сделал тогда такого предположения, потому что не умел, да и вообще не хотел заглядывать в будущее. Но все оказалось гораздо хуже, – я сейчас в полном своем львином сознании употребляю степени сравнений – в вашем языке, в грамматике вашего человеческого языка, которым все же владею, – но на самом деле то, что я чувствую сейчас, передавая те мои чувства, не поддается простому описанию. Собственно, отчасти потому я и стал писать стихи, чтобы рассказать всем, вам и себе тоже – не знаю, в первую ли очередь, то, что я переживал тогда. Ведь звери бессловесны. Рычать и плакать они умеют. Даже рисовать, – некоторым из них, например слонам, люди вручили кисти. Но что те же слоны запоминают из нарисованного? Думаю, мало что. Они мысленно возвращаются к своим творениям, когда жуют свои свежие веники, которые связали им люди? Думаю, почти нет. Но раз нет памяти такой, нет того, что вы (да и все мы) называем рефлексией, то и нет осознания происходившего и происходящего. Правда, нет и страдания постоянного, которое несет в себе человеческое – в моем случае не совсем человеческое – сознание.

Так вот, меня перевезли в научный центр в этом городе, чтобы проводить опыты, как над большой белой мышью, – эксперименты, как я узнал потом, имевшие и военное значение, но с утратой затем финансов на военные нужды превратившиеся уже в чисто научные, хотя тоже весьма секретные, опыты. Они хотели создать, как я понял потом, группу зверей-шпионов, которые бы свободно проникали на враждебную территорию, – кто на них обратит внимание, – и затем возвращались с нужными сведениями.

Был ли я один лев там? Точно не знаю, знаю, во всяком случае, что я единственный выживший лев, а остальные, если и стали полужертвами неудачных опытов и остались в живых, то их вернули по зоопаркам, развезли опять по волшебным стеклянным клеткам, может быть, чтобы показывать детям полуживого и полубессознательного льва.

Но я остался в живых, хотя в результате всех долголетних опытов, операций и приобрел сознание, осознание, по сути, что я теперь не зверь, хотя ясно, что и не человек, но приобрел также множество непонятных болезней. Вот почему у меня больные глаза, например. Мне говорят, не смертельных болезней, но я и не здоровый обычный лев.

Почему я говорю в основном по-русски, а по-английски с большим трудом? Да потому что обучали меня человеческому языку вначале русские ученые, которые работали в Хантерсвилле. Да, я думаю не так, как вы, и у меня есть своя непонятная для вас теория о том, что такое мышление, но все же вы меня иногда можете понять.

Мне вживляли нейрочипы, пытаясь расширить возможности мозга, добиться, чтобы во мне появилось то, что вы называете абстрактным мышлением, но все было напрасно. Львиные извилины были устроены, наверное, по-иному. Помню ли я это время полубессознания своего? Помню только страдание. Помню ли что-нибудь из счастливой звериной жизни? Не помню. Вернее, как что-то пересказанное мне кем-то другим.

Все, что я говорю о своей жизни в зоопарке, я рассказываю со слов людей, поведавших мне о ней. Мне нет оснований им не доверять, и все же я отношусь недоверчиво, потому что сам почти ничего не помню. Нет, вообще-то фрагменты какие-то смутные появляются, но я не могу сказать, не сам ли я нафантазировал их, видя какие-то человеческие фильмы или прочитав рассказы о животных?

Мне говорят, что я теперь мыслю неотличимо от человека, но я иной, это надо понимать – по всему своему устройству, по физике (если не по химии), по своей истории и по истории своих предков, истории, которую я надеюсь когда-нибудь восстановить, рассказать ту долгую историю безымянных зверей, – правда, некоторые из них носили клички и даже значились в каких-то реестрах.

Ведь не написана история животных, есть история видов зверей, но разве этого достаточно? Я хочу восстановить историю одного своего львиного рода. Вы в изучении того, что называете эволюцией видов, позабыли, впрочем, вы никогда так и не смотрели на нас, – об истории хотя бы одной звериной семьи.

Мы не имели своих прав, у нас были свои обязанности, – если некоторые из нас были домашними животными. Потом у нас появилась масса защитников, да, нам