Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

29 ноября, вторник

Любимов выглядит уставшим и издерганным после вчерашней встречи у директора театра. Он не привык, чтобы его отчитывали, даже таким доброжелательным тоном. Обычно он сам всех отчитывал. Сегодня работали с восьми утра до одиннадцати вечера. Юрий Петрович обиделся, что Анита Брундаль даже такси для него не вызвала. Весь день был посвящен записыванию музыки, разных голосов, шумов, и Любимов спел популярную песню времен Гражданской войны:

Смело мы в бой пойдем

За власть Советов.

И как один умрем

В борьбе за это.

Рассказал, что во время Великой Отечественной войны вставшие на сторону нацистов власовцы переиначили текст:

Смело мы в бой пойдем

За Русь святую.

И всех жидов побьем,

Сволочь такую.

Со слухом у Любимова было не очень хорошо, но пел он громко и воодушевленно. С Анитой Брундаль – после ее предательства, как он это воспринял, – режиссер был предельно сух. Он рвался накапать на нее Ларсу Лёфгрену, но потом передумал.

Сегодня он ставил свет. Со светом все сразу заиграло. Он все еще проклинает художника по костюмам Яна Лундберга, считая, что у того нет вкуса, он-де ничего не понимает, его костюмы никуда не годятся. На меня Любимов разозлился за то, что я разговариваю с Яном. Я объясняю, что мне же надо донести до него пожелания режиссера. «Нет, вы с ним разговаривали», – настаивал Любимов.

Артисты снова возмущаются постоянными изменениями в мизансценах. Почему-то набросились на меня со своими претензиями, что я не могу повлиять на режиссера. Мне пришлось им объяснять, что их недовольство они направляют не по адресу. Анита прибежала на ланч и просила не передавать Любимову, что артисты снова собираются выкинуть какой-нибудь кульбит. Ситуация напряжена до предела. Творческие натуры с раздутым до небес самомнением могут взорваться, что приведет к отмене спектакля, и она этого боится больше всего.

Юрий Петрович тоже катит на нее бочку: «Вот баба дурная, а я-то думал… Да кто она такая? Пудель! Захочу – и ее вышибут…» Веселые деньки перед премьерой, ничего не скажешь.

Несмотря на все неурядицы, сегодня мы многое успели сделать в техническом оформлении спектакля. Через две недели премьера, нервы у всех на пределе.

30 ноября, среда

Репетируем отдельные сцены из «Великого бала у Сатаны». Юрий просит Николая Ивановича – Лакке Магнуссона – не визжать до того, как Наташа воткнет ему в задницу вилку. Актер отвечает, что он визжит от ужаса, что превратился в борова. «Ты ничего и не заметишь, ты счастлив, что молодая баба оседлала тебя!» – говорит режиссер.

Коровьев – Матс Бергман – должен болтаться на маятнике на выходе Наташи под музыку. Штраусу – Торду Петерсону – стоять в гробу и дирижировать.

Любимов раздает указания. Передники и наколки на голове у Наташи и Фриды окунуть в чай, слишком уж белоснежные. Фриде – Катарине Густафссон – показать больше отчаяния. Алхимику снять парик, Бегемоту – бабочку. На стол поставить свечи и бутылки с красным вином. «Должны же вурдалаки кровушки попить». Фриде не выходить из образа отчаявшейся женщины-убийцы. Воланд может курить трубку и поглаживать усы, как Сталин. Режиссер показывает, как это делал советский вождь.

После слов Воланда, обращенных к Маргарите: «Что вы хотите для себя?» – Коровьеву вскочить и предупредить непрактичную Маргариту: «Алмазная донна, советую на сей раз быть поблагоразумнее… А то ведь иначе фортуна может и…»

Коровьеву всех гостей слегка похлопывать по заднице: «Это у них такое масонское приветствие». Сделать музыкальный акцент на словах Бегемота «У меня скорее лапы отсохнут, чем я прикоснусь к чужому».

На реплике Воланда «Теперь все оставьте меня одного с ними» Коровьеву и Бегемоту не ржать и не ерничать, а безропотно подчиняться, а то хозяин и наказать может. Воланду в это время стоять за маятником. Пер Мюрберг обижается, что он всю роль должен простоять за маятником. «Это символично. Ты властелин времени. Ты стоишь за всеми темными поступками, которые совершают люди. То ты где-то там с Кантом коньячку тяпнул, то у Пилата в тени колоннады постоял, в Москву вот заявился похулиганить». Воланда убеждают слова режиссера.

Любимов просит звукооператора Андерса Драмстада сделать эхо на реплике Воланда «Ты жесток, а тот жестоким не был». Костюмерам задание: подшить покороче штаны Левию Матвею.

Понтию Пилату – Матиасу Хенриксону – не стоять тумбой, а изменить позу на реплике Автора «Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землей, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший…»

«Только не шатайся, как пьяный, – уточняет Любимов. – Пилат – скала! Ты просто послушай – это текст такой возвышенной красоты…»

Главные герои – Мастер и Маргарита – соединяются и обретают вечный покой. А Понтий Пилат вместе со своим преданным псом Бангой продолжит бесконечное путешествие по потоку лунного света. Иешуа подойти ближе к Пилату, у них же идет беседа. Левию Матвею стоять у креста.

Бегемоту пришить черные ушки. После слов Воланда «Молчи, черт тебя возьми! Брысь!» ему сжаться, как от удара плети, ведь сам дьявол тебя посылает к черту.

На вешалке должно висеть платье Маргариты. Повязать красный платочек вагоновожатой трамвая – она же комсомолка. Бездомному завязать тесемки на кальсонах, а то запутается и грохнется на пол.

Санитарке держать в руках ватку и клизму. Коровьеву после абрикосовой воды выразительнее икать. Берлиозу говорить с трибуны в микрофон и не смотреть на клизму, на Коровьева и на Автора. Напихать Берлиозу в карманы больше газет и бумаг, чтобы живой вид был. Коровьеву из золотой рамы Пилата кричать «Ялта!» Воланду легонько толкнуть маятник на словах «Ну, а вы умрете другой смертью. Вам отрежут голову». Пилату стоять смирно на реплике «Он лично был знаком с Понтием Пилатом…»

Санитарке бросить ватку на пол, а другой санитарке подмести ватку в совочек. Ей же унести иконку. Где перчатки Воланда? Опять забыли. Воланду поправить цифру на маятнике на словах «Я – специалист по черной магии». Иешуа всегда стоять ближе к занавесу. Крысобою найти ремень, ноги пусть будут голые. У всех в библейской сцене сандалии, а рубахи им разрезать на груди и