О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

Кабиасы убежали. Вышли старик со старухой на крыльцо, смотрят, там никого нет, — значит, пес зря лаял. И они отрубили ему лапку. Когда на следующий день все повторилось, пес снова отогнал кабиасов, а старик со старухой отрубили ему хвост. На третий раз — отрубили ему голову. И тогда снова прибежали кабиасы и запели свою жуткую песенку. Ворвались в избушку — пса же в живых уже не было — и старика со старухой съели. <…> Вот так, из трех разных воспоминаний и сложился замысел.

— А каково происхождение слова «кабиасы»?

— Точно не знаю. Вообще мать много рассказывала мне сказок в детстве[1040].

Члены Чрезвычайной государственной комиссии, прибывшие в Сычевку после изгнания из нее немцев, у трупов пленных красноармейцев, замученных немецкими палачами. Среди присутствующих: Председатель ЧГК Н. М. Шверник (в центре справа), митрополит Киевский и Галицкий (в центре слева)

Указание Казакова на сычевскую трагедию как один из исторических подтекстов рассказа, относящегося к совсем другому, мирному, времени, символично. На территории Сычевского района боевые действия продолжались в течение полутора лет и превратили эти места в выжженную землю. Если до войны в районе проживало около 45 000 человек, то после оккупации там осталось 16 000. В связи с «религиозной темой» рассказа интересно также заметить, что история сычевских мытарств включала в себя и начавшиеся еще до войны репрессии против священников, вызванные «необходимостью использования» зданий бывших церквей «под культцели». Буквально за неделю до нападения Германии Смоленский облисполком закрыл Троицкую церковь в Сычевке, уже более двух лет остававшуюся без священника[1041]. Другой храм — святых Космы и Дамиана — в годы Великой Отечественной войны использовался в качестве тюрьмы и при отступлении немецко-фашистских войск в марте 1943 года был взорван. В этом контексте самая страшная сказка, лежащая в основе анекдота о пугливом советском пропагандисте 50-х годов, представляется скрытой метафорой глубокой исторической травмы.

О том, что эта сказка-страшилка действительно была хорошо известна в первой половине XX века, свидетельствуют многочисленные воспоминания. Дочь писателя Леонида Андреева рассказывала, что отец любил пугать ее историей «про хабьясов» и геройской собачке по имени Фунтик: «…страшный марш, который они напевали, все еще звучит в моей памяти: „Пойдем, пойдем в избушку, съедим старика и старушку!..“» «Интересно, — спрашивала мемуаристка, — откуда взялись эти полугномы-полупризраки — таинственные лесные существа? Невидимые человеку, они были тем не менее обнаружены чутьем верного пса. Была ли это папина неистощимая фантазия или существовали хабьясы в поверьях русского народа?» Ответа на этот вопрос она так и не нашла, но эти «загадочные образы, коварно-ласковые, хитрые, неуловимые, выразительно представленные папой, навсегда остались жить» в ее воображении:

Сгорбившись и хитро прищурив глаза, папа крался, припадая к земле, и в такт движениям приговаривал монотонно и зловеще: «Пойдем-пойдем в избушку…» Как нам становилось жутко, с каким облегчением мы вздыхали, когда совсем другим, веселым тоном папа говорил: «Фунтик залаял, хабьясы испугались и убежали!»[1042]

Примечательно, что у самого Андреева был конь с «демоническим» именем Хабиас (Хабьяс) — «коварное животное, не поддававшееся никакой дрессировке». Однажды зимой этот Хабиас «вывернул сани, в которых мама с тетей Наташей везли сотню мерзлых зайцев, прямо в канаву, заваленную снегом. Сани перевернулись и накрыли пассажирок, а Хабьяс умчался куда-то далеко по дороге»[1043].

Перформативый характер бытования этой страшилки в 20-е годы описывается и в воспоминаниях о советском физике-ядерщике Л. А. Арцимовиче, в семействе которого сочинялись и рисовались «целые истории из жизни „хабиасов“» — маленьких человечков, «на голове у которых росло по три волоса, что и изображалось на рисунках»[1044]. Разыгрывалась эта страшилка и в семье другого известного советского ядерщика, В. И. Векслера, дочь которого вспоминала, что ее любимой сказкой была придуманная отцом история «про „тобиасов“»: «Кто это такие ни я, ни, как выяснилось позднее, отец не знали. В сказке был страшный припев <…>, произносившийся зловещим шепотом. В этом месте я, сколько помню, всегда пугалась, и отец, не дожидаясь рева, быстро придумывал какой-нибудь незатейливый благополучный конец»[1045].

Жуткую стихотворную присказку из этой сказки приводит в опубликованных в 1965 году мемуарах геолог Б. И. Вронский: «А ночью, как говорится в детской сказке, „пришли хабиасы“ в виде обильных струек дождя и запели: „Зальем, зальем избушку“»[1046].

Еще один пример бытования этой страшилки мы находим в воспоминаниях Н. Н. Семенова о семействе его деда-священника: «Маленьким детям рассказывала Екатерина Александровна сказку про хабиасов (хабиасы злые лесные чудища языческие, может быть, из мордовского фольклора)» и т. д.[1047]

Известна была эта страшилка и деревенским ребятишкам 20-х годов. Учитель Первой опытной станции по народному образованию А. Пронин в отчете о работе с малышами в борьбе с общественным злом деревенской жизни (антигигиеническим состоянием деревни) сообщает о том, как один из его учеников рассказал на занятии сказку «Хобиас» (очень популярную «у втораков»), которая тут же была разыграна школьниками: «хоровые возгласы, массовое движение — все это по нутру малышам»[1048].

И еще один любопытный пример из истории бытования этой страшилки, приведенный в книге Николая Пырегова «Привет, семидесятые!»: «Затем Сикаморский закусил сырком и стал рассказывать нам еврейскую сказку: Жили были старик со старухой, и была у них собачка Жучка. А в лесу жили злые хабиасы»[1049].

Очевидно, уже в конце 1910-х — начале 1920-х годов страшилка «Про хабиасов» вошла в детский (пионерский, школьный) фольклор. Мать собирательницы страшных историй Л. Г. Григорьевой вспоминала, что впервые услышала ее от беспризорников и в 1938 году рассказала своей дочери[1050]. Видимо, из детского (детдомовского и пионерского) фольклора этот ужастик и попал в вышедший в 1990 году фильм режиссера Анатолия Матешко «Хабиассы», в котором о страшных существах говорится как о человекообразных бандитах, похитителей детей:

Хабиасы похожи на людей, — сказала с подъемом Маша. — На махновцев. Они так же одеваются и ведут похожий образ жизни. А голоса у них тонкие, как у женщин. Они ходят по отдаленным хуторам, выискивают тех, кто не боится нечистой силы и не запирает на ночь ворота. Вначале они забираются к ним в дом и съедают хозяев, а маленьких детей забирают в свое племя и потом воспитуют из них новых хабиасов. Когда дело сделано, они разводят большой костер, танцуют вокруг, поют свою песенку. Вот такую: «Войдем, войдем в избушку, съедим старика и старушку!»[1051]

Как видим, жуткая история о хабиасах в этих воспоминаниях предстает то как плод отцовского вымысла и импровизации, то как семейная игра, включающая устный (театрализированное рассказывание) и изобразительный (рисование) компоненты, то как