О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

который Борро накануне отъезда из России занес Александру Сергеичу на Дворцовую набережную, в дом Баташева» (вспомним благодарственное письмо поэта, вынесенное нами в эпиграф), и не застал его. Но чем может быть подтверждена подлинность этой реликвии?

Старик протягивает библиофилу «длинный, желтый от никотина указательный палец» и кончиком ногтя открывает обложку:

Титульный лист был знаком Ромуальду Виленовичу по фотокопиям. «Таргум, или метрические переводы с тридцати языков и диалектов, выполненные Джорджем Борро». Далее — эпиграф из персидской поэмы: «Вран воспарил к жилищу соловья»[1016]. Напечатано в Санкт-Петербурге, в типографии Шульца и Бенеце в 1835 году. Все это было в точности как ожидалось. Но на противоположном форзаце от руки выцветшими серыми чернилами стояла приписка, сделанная по-английски высокими зауженными буквами, разборчиво, но не вполне ровно, словно писано было на весу: «Русскому соловью от восторженного почитателя, Джордж Борро, 24 сентября 1835 года».

Но Шубейкин, завороженный драгоценной книгой, все еще сомневается: «Мне казалось, что личный экземпляр хранится в Пушкинском доме». «В Пушкинском доме, если помните, — вежливо возражает ему старик, — по утверждению академика Алексеева, хранится переплетенный в неизвестное время экземпляр, объединяющий под одной обложкой „Таргум“ и „Талисман“» (примыкающий к первому сборник переводов из Пушкина). Ни на одном из этих экземпляров нет дарственных надписей: «Если мы готовы принять автограф Борро как подлинный, — говорит антикварий, — а почерк совпадает, я проверял по „Емеле-дураку“»[1017], то следует предположить, что «переплетенная копия „Таргума“ была приобретена отдельно и позднее; возможно даже, не самим Пушкиным». Таким образом, предлагаемая книга является тем самым экземпляром, который поэт держал в руках и получение которого он подтвердил в письме к Борро[1018].

Наконец, старик открывает Шубейкину тайну, что реликвия эта не простая, а роковая, ибо на нее было наложено проклятие (?) московской цыганкой Татьяной Дементьевой (??), доводившей своими песнями Пушкина «до истерических припадков»[1019] и восхищавшей Борро (последний, как писал Алексеев, во время пребывания в Москве познакомился с Таней и в одной из своих статей упомянул, что пораженная ее пением итальянка Каталани подарила цыганке свою драгоценную шаль, в свою очередь, подаренную ей римским папой[1020]). Борро не предпринимал никаких попыток встретиться с Пушкиным до визита в Марьину Рощу, после которого, возвратившись в Петербург, немедленно посетил поэта «и на следующий день был таков». Случилось это в конце сентября тридцать пятого года, и где-то той же осенью «Наталья Николавна, никогда прежде не дававшая повода себя упрекнуть, попала в поле зрения младшего Геккерна». Итак, Борро, оказывается, приехал к Пушкину, чтобы предупредить его о неминуемой измене жены и грядущей гибели.

Ромуальд (Роман) Виленович все еще сомневается в достоверности этой «арканной» конспиративной интерпретации, но антикварий сражает его последним доказательством:

— Под каким номером «Таргум» занесен в реестр Модзалевского? — тихо спросил старик.

Шубейкин пожал плечами.

— Помилуйте, кто же такое помнит?

— Шестьсот шестьдесят шесть, — сказал старик.

И старик, как мы проверили, не соврал. Действительно, в 113-й сноске к работе Алексеева упоминается реестровый номер этого издания. В первом томе «Библиотеки А. С. Пушкина» Модзалевского об экземпляре книги Борро, в частности, сообщается: «666. Borrow, George. Targum, or metrical Translations from thirty Languages and Dialects <…> Цензоръ Ф. Шармуа. Замѣтокъ нѣтъ»[1021].

Полагаем, что нумерологическая наводка и послужила автору импульсом к созданию всего этого «накрученного» рассказа, написанного в старинном жанре мистико-библиоманской новеллы (от Шарля Нодье и кн. В. Ф. Одоевского до Ивана Бунина и Хорхе Луиса Борхеса) и основанного на информации из раздела работы Алексеева, озаглавленного «Борро и московские цыгане».

Вернемся к реакции героя, разъясняющей заглавие и композиционный прием рассказа. «Верно ли, — неожиданно спрашивает он антиквария-оккультиста, — что Борро в „Черной шали“ принял младую гречанку за имя собственное и в английском переводе назвал ее Грешенкой?» С благоговением открыв «пергаментный свиток», Шубейкин убеждается в реальности последней:

Строчки плыли перед глазами, буквы ссыпались и смешивались. Борро был, конечно, графоман; да, вот она, несчастная Грешенка; Шубейкин попытался остановить дрожание рук, чтобы разобрать контекст, не смог и откинул голову назад, опустил веки, пережидая мутную вьюгу в мыслях. Книгу, лежавшую перед ним, держал когда-то Пушкин; тоже наверняка с любопытством вглядывался в строки, свои, но незнакомые — с польщенным ли удовольствием? с досадой? заметил ли переводческий ляп? Книгу, во всяком случае, сохранил — и теперь она принадлежит ему, Шубейкину. Он переживал момент мистического единения со своим поэтом.

…Пересказывать дальнейшее действие этой мистико-романтико-политико-детективно-библиографической новеллы, вышитой по канве историко-литературной работы академика Алексеева, мы не собираемся. Но заметим, что все в ней заканчивается плохо не для «армянина»[1022] и изменницы, а для главного героя, пережившего апоплексический удар и очутившегося на клейком диване под лампой за апельсиновым абажуром, на который неверная Алена намотала что-то «похожее на черную шаль». Диван этот поворачивают лицом к двери, и при свете лампы герой видит кутающиеся в шаль «удаляющиеся женские плечи». В открытую дверь входят Ленор (а лучше сказать — «Лилит» или пушкинская недоброжелательная Пиковая дама) с закрытыми глазами и голландец ван Квандт. Черты лица агентки однозначно указывают на ее «кочевой род». Шубейкин понимает, что, когда она откроет глаза, то они будут как глаза пушкинской пророчицы Татьяны Дементьевой, чернее ночи. Цыганка опускает руки ему на плечи, слегка наклоняется вперед и…

Но хватит мучить читателя ужасами этой маловразумительной, но показательной для российской рецепции «Черной шали» фантастической повести. С пушкиноведческой точки зрения, библиографический «хоррор» синхронного переводчика Карцева[1023] представляет собой литературный аналог так называемой «народной» (и не только) пушкинистики, отличающейся едва ли не сектантским культом поэта, и является своего рода современной инсценировкой-постскриптумом к «культурному тексту» (мифу) знаменитой баллады Пушкина. Этот «текст» включает в себя многочисленные литературные переделки, пародии вроде «На мягкой кровати лежу я один…» Козьмы Пруткова, лубочные картинки, спектакли, маскарады, пантомимы, немой фильм, музыкальные произведения от кантаты и балета до жестокого романса и тюремной песни, а также и другие вариации и переводы на иностранные языки «молдавской песни» о неверной гречанке, ее армянском любовнике, ревнивце-убийце и терзающей душу безудержной цыганско-русской печали[1024]:

О цыганка, песнью жгучей

Ты мне душу прожигаешь.

Груша, Груша! в этой песне

Ты невидимо рыдаешь!

Знаю, стоят эти слезы

Для души твоей не мало…

— Барин, дайте пять целковых,

Чтоб я больше не страдала (Ф. А-ч)[1025].

А брутальный «барин» (извиняюсь за фантазию) отвечает:

Я вас любил так сильно, безнадежно,

как дай вам