О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

из-за подсознательного отталкивания — говорил по-английски только с фантастическим (на англо-американский слух) акцентом»[980]. (Уж не связана ли знаменитая статья Якобсона «Заумный Тургенев» [1981], посвященная фонетической «вспышке» Тургенева «в одном из высокотонных» лондонских клубов[981], с раздраженной усталостью ее русскоязычного автора-профессора от английской речи?)

Языковой барьер (то есть физический предел тому самому искусству понимания, которое он отстаивал в своих филологических работах[982]) продолжал мучить Гаспарова и во время следующей поездки в Штаты: «По-английски на слух я по-прежнему не понимаю, на каждой авиапересадке совал диспетчершам блокнот, как глухой Бетховен, „write your question, please“, в одном месте меня даже в отчаянии спросили (письменно): „don’t you know any sign language?“ — видимо, это сделало бы разговор скорее»[983]. «Если бы я был лучше устроен, — писал Гаспаров из Стэнфорда, — я бы здесь ходил на лекции и привыкал бы к английскому со слуха; но, вероятно, мне утешительнее думать, что я не способен к контактам из-за бездарности к языку, а не к людям. На сознательном же уровне я говорю себе: больше в таких заграничных побывках я не буду, поэтому мне важнее доступ к книгам, чем к людям, — и сижу в библиотеке»[984]. Однажды он прочитал студентам доклад по-английски, который все слушатели поняли, но не смог ответить на вопросы без помощи переводчика: «идеальная иллюстрация бесконтактности»[985].

Чужая речь, обступавшая со всех сторон, могла казаться командированному в «американские степи» и, по собственному (правда, ироническому) признанию, страдавшему слуховыми галлюцинациями[986] ученому своеобразным олицетворением фонетического морока, выбраться из которого (на некоторое время) он мог только в замкнутой стенами архива (как круг Хомы Брута) исследовательской работе над «замороженным виноградом» рукописей Мандельштама, «ноющей болтовне»[987] в переписке с российскими сочувственницами или в разговорах с нервной русскоязычной «опекательницей»[988]. «Уходи из этого сна, / как из кожи, иссеченной бичами» — говорится в переводе М. Л. Гаспарова из Йоргоса Сефериса под названием «Морок». В этом эскапистском, по сути, призыве, как мы полагаем, принципиальное отличие филолога от поэта.

* * *

Впрочем, я могу ошибаться. И на маруху бывает проруха, как сказал один американский филолог, найдя бревно в собственном глазу.

21. GRESHENKA,

или Перевод как пророчество

Александр Пушкин с глубочайшей благодарностью получил книгу господина Борро и сердечно жалеет, что не имел чести лично с ним познакомиться.

А. С. Пушкин — Дж. Борро (конец октября 1835 — март 1836 г., Петербург)

Клементий и Пушкин, переодетые какими-то фантастическими молдаванами, с трагическим выражением лиц держали черную шаль и вращали глазами, принимая сентиментальные позы. Пушкин насвистывал мелодию, а Глинка подбирал аккомпанимент. <…> Они делали вид, что плачут, и утирали глаза черной шалью.

А. О. Смирнова-Россет. Записки

В хорошем ученом обществе принято смеяться над ошибками переводчиков (mistranslations), вызванными плохим знанием языка, неправильным прочтением контекста, стремлением чересчур модернизировать или, наоборот, экзотизировать переводимый текст. Между тем ошибки переводчиков сами по себе дают интересный материал для исследователей культурных традиций и специфических особенностях языков, вовлеченных в процесс перевода. В свою очередь некоторые ошибки при ближайшем рассмотрении оказываются не ляпами, а сознательными экспериментами (назовем такие опыты supertranslations), решающими литературные и идеологические задачи и иногда порождающими любопытные историко-литературные призраки. Об одном таком случае сверхперевода с «оккультными» последствиями речь пойдет в этой новелле.

1.

«Greshenka» — так перевел слово «гречанка» в своем переложении «Черной шали» Пушкина Джордж Борро (1784–1845) — английский филолог, поэт, полиглот, исследователь цыганской культуры, миссионер-путешественник, сотрудник Библейского общества в России и адресат приведенного в эпиграфе лапидарного письма А. С. Пушкина[989]. Этот перевод был включен в поднесенную русскому поэту книгу Борро «Targum, Or, Metrical Translations from Thirty Languages and Dialects», вышедшую в Петербурге в 1835 году в количестве ста экземпляров[990]. Имя «Грешенка» появляется в нем трижды:

«Whilst to thee proves unfaithful Greshenka thy dear» («Тебе ж изменила гречанка твоя»)

«But scarcely the door of Greshenka I view’d

When my eyes became dark, and a swoon near ensu’d» («Едва я завидел гречанки порог, / Глаза потемнели, я весь изнемог…»)

«I remember her praying — her blood streaming wide —

There perish’d Greshenka, my sweet love there died» («Я помню моленья… текущую кровь… / Погибла гречанка, погибла любовь!» (p. 27–28).

Эта «Грешенка» привлекла в свое время внимание двух авторитетных исследователей — академика М. Н. Алексеева и профессора Энтони Кросса[991]. Последний предположил, что Борро не перепутал этническую принадлежность героини с собственным именем (в начале перевода он называет несчастную изменницу, как и оригинале, Grecian), а придумал несуществующее ни на одном языке эквиметрическое и фонетически полнозвучное наименование гречанки: «…на Борро повлияли требования эвфонии и невозможность перевода „гречанка“ на английский язык одним словом»[992].

Объяснение исследователя звучит вполне убедительно, но почему же переводчик не транслитерировал это имя по правилам английской фонетики — Grechanka или хотя бы Grechenka?[993] Выскажем осторожное предположение, что Борро, хваставшийся прекрасным знанием русского языка и русской поэзии[994], «срифмовал» это имя с другой несчастной героиней Пушкина — Черкешенкой — и обыграл в своем экзотическом неологизме слово «грех», создав своего рода каламбур (или, как сказал бы его соотечественник, слово-кармашек). Иначе говоря, Грешенка — это что-то вроде «несчастная грешная гречанка». Слово «грех» было Борро известно, о чем свидетельствует название его несохранившегося перевода христианского поучения на русский язык — «Проповѣдь о нечестіи всего человѣческаго рода и объ осужденіи его на вѣчную смерть за грѣх[и]»[995].

Более того, получившееся в его переводе «Черной шали» слово весьма напоминает ласковое именование Аграфены: Грушенька — Grushenka, — которое Борро мог слышать во время своего пребывания в России. Это имя было особенно популярно среди цыганских исполнительниц, о чем свидетельствуют воспоминания современников (например, о Груше-Аграфене из московского хора Васильева[996]), и литературные произведения XIX века вроде «Очарованного странника» Лескова, где изображена прекрасная цыганка Грушенька («яркая змея, на хвосте движет и вся станом гнется, а из черных глаз так и жжет огнем»), или популярных стихотворений Владимира Бенедиктова «Московские цыгане» и Алексея Апухтина «Старая цыганка»: «Груша поет: голосок упоительный / Тонкой серебряной нитью дрожит, / Как замирает он в неге мучительной»[997]; «Груша, как-то весь стан изогнув, / Подражая кокотке развязной, / Шансоньетку поет. „Ньюф, ньюф, ньюф…“ / Раздается припев безобразный»[998].

Известно, что «Черная шаль» очень рано вошла в репертуар цыганских исполнительниц[999].