О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

же строфе, а именно замены обсценного «мать твою так!» на совершенно нейтральное (и ненужное) «shunted off» — выведенный, посланный, отправленный (в армянские степи)[933]. Или все-таки заметил, но решил не педалировать этот сюжет в галантном письме к конфидентке? Или лукаво подмигнул, что, дескать, sapienti sat? Ведь по-английски (если с французским или турецким акцентом) слово ТЮФЯК звучит почти как (я извиняюсь) «to fuck»[934].

Приведем в качестве иллюстрации современный перевод строфы о тюфяке на английский, сделанный Яном Пробштейном:

A fearful bureaucrat with his mattress-like face,

No one is more absurd and wretched,

Sent on assignment — fucking fate —

Without papers to Armenian steppes[935].

«Mattress-like face» чиновника удачно сталкивается здесь с «fucking fate» странствующего без подорожной героя.

Маруха

Наконец — раз уж речь зашла о насмешках ученых над переводчиками-толкователями — остановимся на еще одном необычном образе мандельштамовского стихотворения из открывающей его великолепной строфы о своего рода языковом наваждении:

Дикая кошка — армянская речь —

Мучит меня и царапает ухо.

Хоть на постели горбатой прилечь:

О, лихорадка, о, злая моруха![936]

В переводе Маккейнов:

The Armenian language is a wild cat,

that tortures me and scratches my ear.

If only I could lie on a broken-backed bed,

consumed by fever and the evil plague (p. 32).

М. Л. Гаспаров в комментарии к этому стихотворению «о русском заселении Кавказа» разъясняет загадочное слово его происхождением: «от глагола „морить“ (по созвучию с „маруха“, любовница)»[937]. Оно действительно означает на воровском арго сожительницу вора[938]. Но с какой стати лирический герой стихотворения упоминает / призывает / прогоняет здесь проститутку и как связана злая шлюха со слуховым восприятием чужой речи?

В комментарии П. М. Нерлера к этому месту указывается, что «моруха — томительный летний зной»[939]. Но и это значение кажется здесь неубедительным (к слову, стихотворение помечено 30 октября — разве что воспоминание о летней жаре?).

В свою очередь Леонид Видгоф полагает, что это мандельштамовское слово связано с идишем, где «марохе» или «марухе» [maroxe / maruxe] означает «судьбу, счастье, долю»[940]. Опять же неясно (даже если в глубине подсознания у Мандельштама и возникла ассоциация с идишем), почему судьба здесь с когтями?

Евгений Сошкин указывает, что мандельштамовский «неологизм» «моруха» анаграммирует слово «мухомор», от которого в стихотворении «Дикая кошка…» «тянутся нити к мухам („Ползают мухи по липкой простыне“), смертоносным грибам и Грибоеду (черновой вариант: „Там где везли на арбе Грибоеда, / Долго ль еще нам ходить по гроба, / Как по грибы деревенская девка“) и Черномору („И Черномора пригубил питье“)»[941]. И мухи, и грибы, и Грибоедов есть в тексте стихотворения и его вариантах, но, зачем Мандельштаму анаграмма мухомора, едва ли объясняет злую маруху.

Наконец, Т. Л. Ревякина полагает, что «индивидуально-авторский лексический образ „моруха“» «в сочетании с прилагательным „злая“, существительным „лихорадка“ и глаголом „прилечь“ репрезентирует тему смерти <…> от какой-либо болезни, очевиднее всего — от чумы» и таким образом свидетельствует о межтекстовом взаимодействии поэтических произведений позднего Мандельштама с пушкинским «Пиром во время чумы»: образ-интерферент «чума» приобретает в тексте «индивидуально-авторское значение бессмысленное гибельное существование, полное мрака»[942]. И все-таки назвать пушкинскую чуму вульгарной морухой язык не поднимается.

Выскажем предположение, что Мандельштам здесь обращается к иной морухе / марухе, омонимичной воровской девке (и украинскому названию гриба-дождевика[943]) и прямо связанной с мором (мухомором, чумой) и смертью. Речь идет о нечистом духе-домовом из славянских народных поверий (в черновой рукописи это слово сперва было записано как «Маруха»)[944]. По Далю, мара — «мана, блазнь, морок, морока, наваждение, обаяние; греза, мечта; призрак, привидение, обман чувств и самый призрак; например в олон. род домового или кикиморы, который путает и рвет кудель и пряжу»[945]. «Марухи, — писал А. Н. Афанасьев, — старые, маленькие существа женскаго пола, которые сидят на печи, прядут по ночам пряжу и все шепчут»[946]. Это «существа мрачные, темные»[947]. Они садятся ночью на грудь спящего и вызывают удушье и кошмары[948]. В Средние века мары ассоциировались с инкубами и суккубами. «Маруха» связана как с мором, смертью, так и с маревом, речью и бредом[949]. Подобно родственным кикиморе и шишиге, она, по народным повериям, царапается, шепчет, визжит, смущает, оборачивается кошкой, представляется горбатой, мучит человека, давит ему на грудь, бросает в него кирпичи и нагоняет на него горячку[950].

Примеры использования этого слова в русской литературе многочисленны[951], но мы ограничимся лишь несколькими наиболее яркими и, безусловно, известными Мандельштаму (и его исследователю Гаспарову).

Демонические марухи упоминаются И. С. Тургеневым в сцене «Разговор на большой дороге» (1851; много раз перепечатывался в изданиях 1900–1920-х годов):

Михрюткин. Марухи? Это что еще такое.

Ефрем. А вы не знаете? Старые такие, маленькие бабы, по ночам на печах сидят, пряжу прядут, и всё эдак подпрыгивают, да шепчут. Намеднись в Марчукова Федора одна эдакая маруха кирпичом пустила — он было к ней на печку полез…

Михрюткин. Он, дурак, во сне это видел.

Ефрем. Нет — не во сне.

Михрюткин. А коли не во сне, зачем он к ней полез?

Ефрем. Видно, поближе рассмотреть хотел. <…>

Михрюткин. Ведь эти марухи, например, и прочее, ведь ты сам посуди, это разве тело? <..> А коли не тело, разве они могут жить, существовать то есть? Ты меня пойми: то бывает дело — а то дух. <…> Ну, — и следовательно, это все вздор, одна мечта: просто сказать — предрассудок[952].

Н. С. Лесков в романе «На ножах» (1869) в ярких деталях описывает обряд сожжения чучела мары-марухи — коровьей смерти:

…высокая соломенная кукла мары поднята на большой камень, на котором надлежит ее сжечь живым огнем, и стоит она почти вровень с деревьями: по древяным ветвям навешана длинная пряжа; в кошелке под разбитым громом дубом копошится белый петух-получник[953].

Фольклорный образ «злой мары»[954] канонизируется Федором Сологубом в раннесимволистском стихотворении «Видение», впервые опубликованном в журнале «Наблюдатель» за 1889 год:

С врагом сойдясь для боя злого,

Свой меч я тяжко опустил.

Казалось мне, — врага ночного

Я пополам перерубил.

Но вдоль согнувшегося тела

Безвредно сталь моя прошла,

И,