О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

вся нынешняя словесность. Даже Гончаров не удовлетворяет ее ультравикторианскому вкусу, ибо у него в «Обломове» несколько раз упоминаются… соблазнительные женские «локти»[883]. Лесков пытается возразить княгине[884], но последнюю убедить может только мнение ее оракула. Наобум открытая книга «вещает»: «Чтение — занятие слишком серьезное и слишком важное по своим последствиям, чтобы при выборе его не руководить вкусами молодых людей. Есть чтение, которое нравится юности, но оно делает их беспечными и предрасполагает к ветрености, после чего трудно исправить характер. Все это я испытала на опыте» (с. 87). Княгиня торжествует. Первая часть «испытания» духа и литературы заканчивается.

5.

Но «дух», по словам рассказчика, продолжал жить и действовать и в конце концов «отколол такую школярскую шутку, что последствия этого были исполнены глубокой трагикомедии» (там же). В новогоднюю ночь в маленьком салоне княгини заходит разговор о литературе и литераторах. Один из гостей, дипломат, заявляет, что всякая литература — «змея», и даже благочестивая Жанлис не исключение. Чтобы опровергнуть это мнение, княгиня просит свою ангелоподобную дочь прочитать вслух из «Духа Жанлис»: пускай Фелисита сама выскажется по этому поводу. Невинная девушка, открыв книгу наобум, зачитывает историю про то, как слепая госпожа Дюдеффан, имевшая обыкновение при знакомстве ощупывать лица гостей своего салона, приняла толстую физиономию молодого историка Гиббона за другую мягкую часть его тела: «M-me Dudeffand приблизила к нему свои руки и повела пальцами по этому шаровидному лицу. Она старательно искала, на чём бы остановиться, но это было невозможно. Тогда лицо слепой дамы сначала выразило изумление, потом гнев, и, наконец, она, быстро отдернув с гадливостью свои руки, вскричала: „Какая гадкая шутка!“» (с. 89–90)[885].

6.

Результат «гадкой шутки» (которая может служить блестящим приметом техники остранения) — слезы невинной девушки, ужас матери, скрытый смех гостей и злорадство дипломата, врага литературы. Впоследствии Лесков узнает, что княгиня уничтожила сочинения Жанлис, разбила вдребезги ее терракотовую ручку, «от которой, впрочем, кажется, уцелел на память один пальчик, или, лучше сказать, шиш» (с. 91), и уехала из России… Получается, что «дух» изгнал того, кто его вызвал.

7.

В 1886 году Лесков включил «Дух госпожи Жанлис» в собрание своих святочных рассказов. Этот жанр, по признанию писателя, должен отвечать нескольким требованиям: формальная приуроченность к событиям святочного вечера, некоторая фантастичность, «какая-нибудь мораль, хоть вроде опровержения вредного предрассудка», акцент на истинности описываемого происшествия, а также комический финал, соответствующий праздничному настроению (т. 7, с. 433). Легко убедиться, что «Дух госпожи Жанлис» полностью отвечает духу и букве святочного жанра[886]. Но в чем мораль этой истории? Какой предрассудок осмеивается?

8.

Рассказчик в финале приходит к трем выводам (весьма напоминающим прописные истины): книги, о которых мы решаемся говорить, нужно сперва прочесть, девиц нельзя так долго держать в детском неведении, а на духов, как и на людей, нельзя слепо полагаться. Иначе толкует спиритический случай дипломат: «дух» лишь подтверждает его мнение о литераторах, что «лучшая из змей есть все-таки змея» и чем змея лучше, тем опаснее, ибо «держит свой яд в хвосте» (с. 92). Афористический эпиграф к рассказу, выбранный из книги бенедектинца Августина Калмета «О явлениях духов», утверждает, что от раз вызванного духа, трудно избавиться[887]. Хью МакЛейн заключает, что «литература» в лице духа Жанлис преподает княгине-резонерке жестокий урок. Рассказ — едкая насмешка над «Victorian prudery» и «spiritualist credulity»[888]. Инес де Морог видит в рассказе педагогическую сатиру, предупреждающую об опасностях пуристического воспитания[889]. В. Поздеев — сатиру на мистицизм[890]. Из истории о духе госпожи Жанлис можно вывести и характерный для святочного жанра религиозный урок: «необходимость крепкой веры в Бога»[891], а не в духов, за которыми прячутся лукавые черти[892]. Впрочем, множественность «истин», извлекаемых из этого рассказа, лишь подчеркивает его пародийный характер: «Дух госпожи Жанлис» ускользает от однозначного объяснения.

9.

Напомним, что подзаголовок этого рассказа — «Спиритический случай». Рассказ сознательно вписывается автором в современную ему дискуссию о спиритизме[893] и, по мнению Хью МакЛейна, является «unadulterated satire of the spiritualist fad»[894]. Объектом лесковской сатиры оказывается так называемый философский спиритизм, то есть учение, основанное на существовании, проявлении и наставлении духов, получившее распространение в России в 1860–1870-е годы. Создателем этого учения, якобы продиктованного духами блаженного Августина, Платона, св. Людовика, Фенелона и других мудрецов и учителей человечества, был французский мистик Леон Денизер Ипполит Ривайль (оккультное имя — Аллан Кардек)[895].

По словам современника, в России 1860-х годов «целые сообщества» кардекистов занимались «систематическим изучением тайн замогильного царства, беседами с давно умершими людьми и тому подобным вздором»[896]. Послания русским спиритам диктовали как духи, «сотрудничавшие» с Кардеком, так и отечественные — святителя Николая, Серафима Саровского, великомученицы Екатерины и др.[897] Вызывались также духи исторических фигур (Петр Великий, Николай I, царевич Дмитрий, Иоанн Грозный) и известных писателей (Пушкин, Жуковский, Белинский, Гоголь).

Послания от великих мира сего обычно были возвышенны и высоконравственны. Они содержали различные советы и руководства, рассуждения о загробной жизни и критику жизни земной[898].

10.

В 1860-е годы кардековский спиритизм стал предметом острой общественной дискуссии. Лесков принял в последней самое деятельное участие[899]. Догматическая и практическая стороны этого «болтливого сказочного учения», безусловно, отвращали писателя: «<C>тоит ли, наконец, умирать, <…> для того, чтобы первый досужий медиум, снова стянул вас „из обителей Отца“, как стягивает шаловливый мальчишка старый лапоть с полатей, и начал бы вертеть вас перед всеми…»[900] Но в спиритуализме Кардека он находил созвучные его собственным мистическим интересам и догадкам моменты: пристальное внимание к «истории» человеческого духа, томящегося в материальной темнице, представление о смерти как желанном переходе в новое состояние, возможность духовных явлений в нашем мире, идея о временном характере наказаний и невечности ада (здесь первоисточник для Лескова, конечно, Ориген[901]). Надо полагать, что привлекателен для писателя был и «психологический потенциал» учения Кардека: изображение внутренней работы души на пути к совершенству, отношение к земной жизни как к временному испытанию, одной из станций на пути в миры иные. Наконец, спиритические сочинения о чудесах природы и сообщениях с иными мирами могли привлекать Лескова-рассказчика как образец современной «научной мистики»[902]. Интерес к спиритизму отразился в целом ряде произведений писателя: роман «На ножах», рассказы «Смех и горе», «Явление духа», «На краю света», «Белый Орел», очерк «Монашеские острова на Ладожском озере» и др.[903]

11.

В истории о духе Жанлис спиритические верования являются не только объектом пародии, но и своеобразным принципом построения