О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

поэт-«язычник» мечтал о таком сугубо научном подходе к бесконечному продлению жизни. Гораздо ближе к его «викинговскому» мировоззрению, как нам представляется, был тот вышитый по мотивам его поэзии военный ритуал, который описал в своих воспоминаниях Юрий Олеша:

Когда умер Багрицкий, его тело сопровождал эскадрон кавалеристов. Так закончилась биография замечательного поэта нашей страны, начавшаяся на задворках трактиров на Ремесленной улице в Одессе, и, в конце концов, осененная красными знаменами революции и фигурами всадников — таких же бойцов за революцию, каким был сам поэт[870].

Асгард. Декорация к постановке Отто Шенком «Кольца Нибелунгов» в Музее Метрополитен. 1990

В той же статье Олеша вспоминал о том, как много лет назад Багрицкий рассказал ему о замысле поэмы о Летучем Голландце, в которой «проступают очертания» чудесного города, видимого людьми воочию: «Я не помню, что рассказывал он дальше. Когда мы хоронили Багрицкого, я вспомнил эту импровизацию замечательного романтика. Ведь это же и есть сущность искусства — эти превращения!»[871] Речь здесь, как мы полагаем, идет не о «протестантском прибранного рае», отвергнутом в свое время Гумилевым, и не об изобильном заоблачном трактире «Спокойствие Сердец», а о коммунистической инкарнации грозной обители богов-асов и валькирий Асгарде, где из мутного колодца судьбы пьют воду два прекрасных белых лебедя[872]:

…в чаду и в запахе плавучем

Развернулся город незнакомый,

Пестрый и широкий, — будто птица

К берегу песчаному прильнула,

Распустила хвост и разбросала

Крылья разноцветные, а шею

Протянула к влаге, чтоб напиться.

Проплывали облака, вставали

Волны, и, дугою раскатившись,

Подымались и тонули звезды…[873]

И далее следует уже цитированная нами воображаемая картина-апофеоз, в которой мертвые герои Валгаллы воскресают для новой смерти, нового воскрешения и очередного шумного пьяного пира:

<…> Прыгай, судно!.. Видишь — над тобою

Тучи разверзаются, и в небе —

Топот, визг, сияние и грохот…

Воют воины… На жарких шлемах

Крылья раскрываются и хлещут,

Звякают щиты, в ножнах широких

Движутся мечи, и вверх воздеты

Пламенные копья… Слышишь, слышишь,

Древний ворон каркает, и волчий

Вой несется!..

Ворон накаркал… Горький умер через два года после загадочной смерти своего сына и был кремирован в год выхода мемориального альманаха «Эдуард Багрицкий». В том же году деятельность ВИЭМ подверглась правительственной критике за отрыв «научно-исследовательской работы от практических задач здравоохранения, от наиболее актуальных задач лечения и профилактики», «в особенности таких заболеваний, как рак, туберкулез, грипп, малярия, тиф и скарлатина»[874]. Та самая, от которой умерла героиня стихотворения Багрицкого, вознесенная им вместе с пионерскими отрядами на грозовые коммунистические небеса[875]. Задачу коррекции природы взяла на себя другая воспетая Багрицким государственная служба с четырехбуквенным акронимом.

Новую Валгаллу прежние «герои-победители», включая нескольких участников альманаха «Эдуард Багрицкий», нашли не в небесном чертоге-пантеоне, а на расстрельном полигоне Коммунарки и в печи Донского монастыря, названном в путеводителе «Москва безбожная» (1930) «пионером по части кремации в СССР»[876].

Главный зал Первого московского крематория

19. ДУХ ЛИТЕРАТУРЫ:

Рассуждение о художественном спиритуализме Н. С. Лескова

Это, может быть, легкий и шаловливый дух над вами потешается.

Н. С. Лесков. На ножах

Т2[877] обнаруживает черты интеллектуального устройства: он обладает памятью, в которой он может концентрировать свои предшествующие значения, и одновременно он проявляет способность, включаясь в коммуникативную цепь, создавать новые нетривиальные сообщения. Если принять определение разумной души, которое дал Гераклит Эфесский: «Психее присущ самовозрастающий Логос», то Т2 может рассматриваться как один из объектов, обладающих этим свойством.

Ю. М. Лотман. Мозг — текст — культура и искусственный интеллект

Настало-таки время рассказать, во что я верую как комментатор и истолкователь. Поскольку я не теоретик, как мой друг, не любящий комментарии, то сделаю я это на примере воодушевленно-медленного прочтения любимого текста любимого автора. Читайте эту главу, раз уж дошли до нее, как научно-мистический манифест моего шаловливого духа.

1.

Святочный рассказ Н. С. Лескова «Дух госпожи Жанлис. Спиритический случай» (1881) повествует о «странном происшествии» из жизни самого автора, ведется от первого лица, «разыгрывает» спор на злободневную тему и состоит из 16 коротких главок (некоторые из них — в четверть страницы), динамически сменяющих друг друга и постоянно обманывающих ожидание читателя[878]. Этот рассказ справедливо считается классикой литературного анекдота — жанра, лежащего, по Б. Эйхенбауму, в основе художественной системы Лескова[879]. Пересказывать анекдот — занятие неблагодарное, но мы вынуждены так поступить в интересах предстоящей дискуссии о том, над чем смеется и что утверждает Лесков в своей «спиритической» шутке.

2.

Зимой 186* года повествователь (далее — Лесков) знакомится с приехавшей из-за границы русской княгиней — дамой светской, образованной и высоконравственной. Княгиня увлекается модным в то время спиритизмом. У нее есть свой домашний оракул — французская салонная писательница конца XVIII — начала XIX века Стефани Фелисите Жанлис (Stéphanie-Félicité Ducrest de Saint-Aubin, comtesse de Genlis, 1746–1830), автор многочисленных сентиментально-дидактических произведений, в том числе сборника изречений «Дух госпожи Жанлис», адресованного молодым девицам, вступающим в свет[880]. Терракотовый слепок миниатюрной ручки писательницы (которую некогда целовал в своем Фернее сам Вольтер) княгиня хранит, как святыню. Она часто обращается за советом к Жанлис с помощью «голубых» томиков ее собрания сочинений. По убеждению княгини, «дух Фелиситы» (или ее «тонкий флюид») живет в этих «волюмах» и с готовностью отвечает на все вопросы.

3.

Склонный, по собственному признанию, к мистицизму, Лесков вспоминает в этой связи пневматологическую теорию Аллана Кардека о «шаловливых духах» и признается, что горит желанием узнать, «как удостоит себя показать при мне дух остроумной маркизы Сюльери, графини Брюсляр»[881]. «Дух» давно забытой писательницы оказывается главным героем рассказа, а его «испытание» — двигателем сюжета. Как замечает повествователь, читателю предстоит задача решить, в какой мере подобные «духи» «действуют успешно и остаются верны своему литературному прошлому» (с. 84). Вопрос о духе Жанлис, таким образом, тесно связывается в рассказе с вопросом о духе самой литературы.

4.

Княгиня-спиритка просит Лескова ознакомить свою невинную, как ангел, дочь с современной русской словесностью — «разумеется, исключительно хорошею, то есть настоящею, а не зараженною „злобою дня“»[882]. Более всего княгиня опасается «нецеломудренных намеков» и «разжигающих предметов», которыми испорчена, по ее мнению, почти