О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

Так, уже в мае 1822 года князь Вяземский сообщал своему другу А. И. Тургеневу о «московско-бригадирско-помещичьем» вечере с плясками и цыганскими песнями, среди которых была «Черная шаль», прелестно исполненная «одной малюткой»[1000]. Можно допустить, что страстный исследователь цыганской жизни Борро слышал эту песню в цыганском исполнении во время пребывания в московской Марьиной Роще (примечательно, что перевод «Черной шали» в «Таргуме» соседствует с переводом «Песни Земфиры» из «Цыган»)[1001]. Вообще пушкинская гречанка с шалью гораздо более напоминает цыганку в традиционном костюме (современники, к слову сказать, спорили о том, носили ли тогда гречанки шали[1002]).

Вернемся к «созвучному» Грешенке имени Грушенька. Знаменитым оно, как известно, станет благодаря инфернальной героине в «Братьях Карамазовых» Аграфене Светловой, появляющейся в кульминационной сцене романа Достоевского в черной шали[1003]. Как пишет американский исследователь, «она закутывается в свою прекрасную шаль, и — маленькая деталь — эта дорогая шаль вызывает в нашем воображении прежний образ демонической Грушеньки, который как-то сливается с образом возрожденной героини»[1004].

С кровавой мелодрамой «Черной шали» оказывается связана и обладательница алой шали Грушенька Лескова — брошенная возлюбленным, она просит Ивана Северьяновича зарезать ее, чтобы избавить от соблазна убить изменившего ей князя, его невесту и саму себя. Очарованный странник из сострадания сбрасывает ее с крутизны в реку, и покойница потом является ему в видениях в образе загубленной девочки с крылышками.

Так случайным результатом «conscious mistranslation» или «сверхперевода» Борро становится не только установление ассоциативной связи между образом героини «Черной шали» и ее поступком с точки зрения балладного патриархального сознания, но и явная романизация (от слова «рома» — цыгане) гречанки[1005] и предвосхищение знаменитых образов трагических грешниц в истории русской культуры. И не только русской. Популярная на Западе грешная героиня Достоевского «породила», по убедительному предположению американской исследовательницы, образ главного героя великолепной пародии на русский миф — одержимого проблемами секса и смерти Бориса Грушенко (Boris Grushenko), сыгранного Вуди Алленом в экзистенциальной комедии «Love and Death» (1975)[1006].

Подобные случаи опережения культурной хронологии французский психоаналитик-провокатор Пьер Байяр называл «le plagiat par anticipation»[1007]. Не беремся утверждать, действительно ли английский переводчик «позаимствововал» (borrowed) «Грешенку» из будущего, но, как мы постараемся показать далее, с этим образом связан в русской судьбе «Черной шали» в прямом смысле слова мистический сюжет.

2.

Показательно, что изобретенное Борро, как полагают исследователи, слово существует в русских говорах, например, в архангельском: «тот, кто совершает предосудительные поступки, — грешной, греховодной, греховодник, греховодница, грешница, грéшенка»[1008]. Разумеется, английский переводчик этого не мог знать, но лингвистическое чутье его не подвело и придуманное имя героини вполне вписывается не только в цыганский контекст, но и в русскую морфологию. Так, в очень слабом эротическом (по определению издателя, «выходящем за рамки бульварной или дорожной беллетристики, но предельно откровенном»[1009]) сочинении московской писательницы Ольги Добрициной «Роман несуществующего животного» (2001) приводится стихотворение вымышленного поэта, где заинтересовавшее нас слово включается в целый паронимический ряд-сюжет:

Моя вишенка

Моя неженка

Моя трещинка

Моя беженка

Моя грешенка

Моя брошенка[1010].

Наконец, сюжет с выдуманным английским поэтом-путешественником именем «замыкается» в претенциозном рассказе известного авторского кино- и телепереводчика (его синхронный перевод звучал в репортажах CNN о штурме Белого дома в 1993 году) и блогера Петра Карцева «Грешенка», вышедшем в августовском номере журнала «Дружба народов» в 2021 году[1011]. Герой этого аллюзионного произведения, пресс-секретарь (своего рода оракул) российского МИДа Роман (Ромуальд) Виленович Шубейкин одержим библиофильским почитанием Пушкина (по его словам, у него «самая большая в стране частная коллекция книг о Пушкине и прижизненных изданий»). На своих пресс-конференциях Шубейкин (любимец «не чуждого музам» министра, в чертах которого легко угадывается С. В. Лавров, армянин по национальности) постоянно применяет цитаты из Пушкина к текущим международно-политическим событиям — в том числе и государственно-террористического характера. Возможным прототипом Романа Виленовича является Михаил Вадимович Сеславинский — в начале 2000-х годов статс-секретарь первого заместителя министра по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций, председатель Совета Национального союза библиофилов и председатель совета директоров издательства «Просвещение», собиратель автографов и редких книг XIX–XX веков. Автор «Грешенки» должен был хорошо знать этого чиновника по работе.

В начале рассказа Шубейкин встречается в парке с инфернальной женщиной, пригласившей его на деловой разговор цитатой-намеком из «Черной шали» «неверную деву лобзал армянин». Шубейкин думает, что дама предлагает ему купить одно из первых изданий, содержащих публикацию «Черной шали», — «пятнадцатый выпуск „Сына отечества“ за тысяча восемьсот двадцать первый год или хотя бы десятый номер „Благонамеренного“, что тоже превосходно» (библиографическая ссылка точная. — В. Щ.)[1012]. Но ирония заключается в том, что загадочная дама на самом деле собирается продать ему фотографии и видеозапись любовных свиданий его жены-красавицы с культурным атташе голландского посольства ван Квандтом (то есть дама выступает в роли «презренного еврея» в «Черной шали», красавица жена Алена — «жаркая черноглазая штучка со спутанными лохмами черных цыганских кудрей» — в роли неверной гречанки, а голландец прочитывается Шубейкиным как одновременно субститут «армянина» в стихотворении и инкарнация убийцы Пушкина Дантеса).

Цитатная ролевая игра продолжается. Презренную агентку с компроматом, оказывается, зовут Ленор — имя, немедленно вызывающее литературную ассоциацию:

— Шепчут ангелы его[1013], — машинально произнес Шубейкин себе под нос.

— Большинству приходит в голову стиральный порошок.

<…> — Знаете ли вы, что По мог читать Пушкина в переводах Борро? — механически спросил он, не думая, что говорит.

— Храни меня, мой Тамерлан? — предположила она. — Я знаю, что обоих влек первый цвет юности[1014].

Пока Шубейкин решает, как ему поступить в сложившейся «пушкинской» ситуации, жена героя передает ему полученное ею от загадочного антиквария «бессмысленное» и грамматически корявое сообщение: «И как стихи я слышал… и Бога на смотрил… совсем как колдованные, я без движенья был». Шубейкин немедленно узнает в этом тексте цитату из «Таргума» — а точнее, из записанного Борро на лицевой стороне счета перевода с английского на русский стихотворения «Finland», опубликованного Энтони Кроссом (p. 367) и целиком процитированного в работе Алексеева «с ошибками метрики и правописания»:

И как стихи я слышал

И бога на смотрел

Совсем, как колдованные,

Я без движение был[1015].

Вскоре герой встречается с самим антикварием — «худощавым высоким стариком» с экзотическим именем Игнат Фердинандович. Последний действительно предлагает ему купить редчайший экземпляр книги Борро «Таргум» (targûm в еврейском и арамейском языках означает «перевод») — причем, тот самый «экземпляр,