О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

строится как история возвращения главного героя домой через таинственный и кажущийся ему опасный мир природы: он идет по дороге, смотрит на странный одинокий костер и «решетчатые опорные мачты», похожие «на вереницу огромных молчаливых существ», шествующих «в сторону разгорающейся зеленоватой звезды — их родины» (тот самый рождественский мотив, о котором мы уже говорили); заходит в теплый туман, попадает в открытый сиянию звезд сарай; спускается к реке и громадными скачками переносится через мост над черной водой и зарослями ивы и наконец заходит в мрачный лес. Его пугают шорохи, гуканье и полет совы, елочки, представляющиеся ему демоническими существами. Наконец, в панике он бросается бежать и сталкивается с чем-то живым, но не похожим ни на человека, ни на корову, ни на лошадь (это неопределенное существо, напомним, было комсомольцем на велосипеде — любопытное предвосхищение «Амаркорда» Феллини). В финале рассказа, засыпая, Жуков видит «будто сверху, с горы» «ночные поля, пустынное озеро, темные ряды опорных мачт с воздетыми руками, одинокий костер» и слышит «жизнь, наполнявшую эти огромные пространства в глухой ночной час». Он начинает заново переживать «весь свой путь», но теперь испытывает не страх, а счастье и любовь к ночи, звездам, запахам, шорохам и крикам птиц.

Перед нами, по сути, визуальный и идеологический «синопсис» норштейновского «Ежика в тумане» (1974–1975) с его очагом, стволами уносящихся в вышину деревьев, туманом, ухающей совой, паническим ужасом, рекой, таинственными помощниками (собакой и рыбой), видением необыкновенного существа, загадочными звездами и общим ощущением, которые М. О. и А. П. Чудаков удачно назвали чувством «ошарашенности» природой[1081]. Только в воображаемом мире Норштейна нет места ни жутким и злобным созданиям, ни самонадеянным наквасившимся активистам, ни суеверным сторожам с патронами, ни комсомольским всадникам на велосипедах — чужое и таинственное растворено здесь в каждой частичке ночного пейзажа и живет своей, сопричастной нашему сознанию, но не понятной ему жизнью. Кстати сказать, на наш испорченный научными фантазиями субъективный взгляд, сам Ежик чем-то похож на махонького и с зеленцой кабиаса, только доброго.

Да и Медвежонок тоже. И Филин. И собака там есть помощница. И охотник «за кадром». И мотыльки. И звезды. И «дюже жалостное» чувство, связанное с загадкой смерти. И вытекающее из него ощущение чуда, заставляющего забыть обо всем земном — не только об исторических трагедиях и травмах, но даже о можжевеловом варенье.

Впрочем, сам Юрий Борисович Норштейн, как нам удалось узнать от его учеников, переговоривших с ним по телефону, признался, что рассказ Казакова прочитал уже после создания «Ежика». Так что отмеченные нами переклички здесь не генетического, а, так сказать, типологического свойства — своего рода параллельный лирико-ироническому «оттепельному» рассказу Юрия Казакова эскапистский волшебно-сказочный мир середины 1970-х.

Ю. Норштейн. Кадр из анимационного фильма «Ежик в тумане»

* * *

Таким представляется нам путь загадочных большеголовых шотландских чудищ, материализовавшихся в «сказке-картинке» русского иллюстратора модернистской эпохи, от мистического стихотворения символистки Гиппиус и «стихетт» иркутской авангардистки Хабиас до активистской мифологии русских скаутов в эпоху ужаса, семейных рассказов-сценок, детского фольклора беспризорников и пионеров 1920-х годов и через последние — назло всем советским запретам и сквозь горькие исторические травмы — назад в «высокую» культуру к творчеству писателей 1960-х годов и кинематографистов 1970–1980-х.

«Kommst nimmermehr aus diesem Wald!»[1082], дорогой читатель.

Вместо заключения:

HAIRY TALE:

Страхи и ужасы американского городка[1083]

Землетрясение в Нью-Джерси:

У девушек дрожали перси,

Посуда прыгала, как блохи,

А стены издавали охи,

И крышкой «ыя-ыя-ыя-хоп»

Зубастый шел ко мне лаптоп.

И со второго этажа

Бежал я, мысля и дрожа

(Поскольку мыслящий тростник

К землетрясеньям не привык).

В. Щебень. Из поэмы на трус 5 апреля 2024 года

Горе тебе, Вавилон, город крепкий.

Апокалипсис

Это эссе было написано мною в один присест в состоянии глубокой растерянности, вызванной наложением целого ряда печальных обстоятельств. Оно посвящено любопытному историческому случаю газетного изображения растерянного и одержимого страхом приморского городка, находящегося приблизительно в ста милях от места, где я сейчас проживаю.

Я хотел бы заключить свою книгу этим эссе в знак братского поучения моим друзьям, коллегам и читателям. Конечно, не мне, страждущему чувством глубокого осознания собственного несовершенства, произносить такие речи, но, честное слово, друзья, коллеги и читатели, — оторопь берет, какие страшилища подымаются изнутри нашей обыденной жизни на исторических поворотах. Может быть, моя книга подействует сколько-нибудь на тех из вас, которые до сих пор еще считают нашу комментаторскую науку бесполезной игрушкою и не осознает хотя бы отчасти ее строгую тайну и глубочайшую небесную музыку. Соотечественники, я к вам пишу из моего не такого уж и прекрасного далека.

Обезьянопад

За пару месяцев до начавшейся пандемии я просматривал в Нью-йоркской публичной библиотеке старую эмигрантскую газету «Русский голос». Случайно мне попалась на глаза маленькая заметка от 5 декабря 1922 года с броским названием «ОБЕЗЬЯНА ОБНЯЛА ПОЧТМЕЙСТЕРШУ — ЗА НЕПРИЛИЧИЕ РАССТРЕЛЯНА. Бабилон. Лонг-Айланд». Я не смог удержаться и списал текст этой заметки:

Небольшая обезьяна, которая, как предполагают, и есть ужасное животное, терроризировавшее население этих мест несколько недель тому назад, была вчера безжалостно расстреляна, после того как осмелилась обнять местную почтмейстершу. Госпожа Повелл, жена почтмейстера, не искала встречи с обезьянами. Она просто ехала в Копнаг купить козла. Ей сопутствовал Гарри Кингсман, козлиный эксперт, когда в тарантас вскочила обезьяна.

Подлое животное прямо бросилось на колени госпожи Повелл и принялось ее горячо обнимать. Ее попутчик, привыкший иметь дело с козлами, но ничего не знавший об обезьянах, растерялся, и только крик возмущенной почтмейстерши вывел его из столбняка. «Уберите ее! Уберите ее! Я умираю!» Мистер Кингсман, как рыцарю и следует, схватил обезьяну за хвост и отшвырнул в кусты на край дороги. В этот момент из-за кустов появился охотник, всадившийся весь заряд своего ружья в обезьяну, оскорбившую почтмейстершу. Затем он принес труп обезьяны к ногам г-жи Повелл и скромно удалился, не сказав даже своего имени.

Почтмейстерша вернулась домой с дохлой обезьяной и живым козлом.

Оказалось, что эта история о покушении обезьяны на почтмейстершу, опубликованная в русской эмигрантской газете, — лишь верхушка целого айсберга сообщений американской прессы об удивительной череде событий, случившихся в начале ноября 1922 года в городке Бабилон (Вавилон), расположенном у самого океана на