Предчувствие счастья - Евгений Львович Шварц

автобус их поддерживает, если потребуешь сдачи с рубля. Платят рубль за любой конец! Сердитый, осуждающий, отощавший от жары, малярии, всей сложности тбилисской жизни, стоял он у окна, а пирующие с пристойным шумом наслаждались под окнами жизнью. И мы обедали в садике.

25 июня 1954 г.

С деньгами у нас у всех было туго, суточные и командировочные таяли с обидной в дороге быстротой, и неясным являлось — гости мы Союза писателей или существуем сами по себе. В первом случае грузинские писатели должны были кормить нас. До сих пор так оно и делалось — приезжих принимали широко. Но в это лето Союз прижали денежно. Очень вежливый представитель Союза или Литфонда, не помню сейчас, в канотье, невозможном в Ленинграде, но вполне уместном в Тбилиси, то появлялся в нашем номере в обеденное время, то исчезал. В первом случае с той степенью вежливости, которая нам явно не причиталась и тем самым вызывала недоверие, приглашал он, горячо приветствуя и холодновато поглядывая, всех нас спуститься в ресторанный садик и пообедать с ним. И мы, предводительствуемые товарищем Кешилавой, — так звали представителя Союза, — спускались из жаркого номера в столь же почти замерший и не дышащий от зноя садик. Чувство неловкости подавлял я, спускаясь по небогатым гостиничным лестницам, рассуждениями, что так полагается, что эта часть моих командировочных, что все идут и так далее. Мы занимали одну из открытых беседок. Тесно примыкая к ним, поблескивал бассейн, посреди которого бил невысокий фонтан. В бассейне плавала живая рыба. Время от времени появлялся повар в белом колпаке, неся в руках сачок с неоправданно длинной рукояткой. Он вылавливал из бассейна рыбу, показывал заказавшему и уносил в кухонные недра, о которых и подумать страшно было в такую жару. Впрочем, вино подавали во льду, боржом тоже, кормили вкусно, и ели мы не по погоде. Подавали кушанья с затеями. Например, бифштекс. На медном блюде — пылающие угольки. На них — второе металлическое блюдо, где ворчал, дожариваясь на твоих глазах, заказанный тобой кусок мяса. В тесном садике, в многочисленных духанах, в гостинице «Интуриста» город пировал, Тбилиси, не срываясь, радовался жизни. Иногда на обедах появлялся ладный, смуглый, сосредоточенно-жизнерадостный Паоло Яшвили и томный от полноты, барственно милостивый Тициан Табидзе[95]. Яшвили был внимательнее к нам, проще держался, не прятался в зарослях вежливости, как многие другие представители Союза. Прост был и Табидзе по величественности своей.

27 июня 1954 г.

С неделю прожили мы в Тбилиси, потом Штейн и Горев были приняты в ЦК у самого секретаря и пришли оттуда сдержанно оживленные, таинственные, приятно удивленные. Очевидно, приняли их лучше, чем они ждали. Выработан был точный маршрут наших путешествий. Решено было, что ездить мы будем налегке, оставляя чемоданы свои в гостинице. Так мы и сделали. Купили ручные чемоданчики. Мой прижился. Я до сих пор езжу с ним в город и очень к нему привык. И он, хоть пообтерся боками и потерял одну боковую застежку, служил вполне исправно. Через девятнадцать лет с этими чемоданчиками съездили мы в Боржоми, Гори, Самтреди, Кутаиси, Поти, Батуми, возвращаясь время от времени на жаркую, бездыханную свою базу. Спутником нашим, точнее, проводником нашим, был молодой драматург — Карло Каладзе. И не проводником он был, а как бы разъездным, гостеприимным хозяином. Начались поездки наши ранним утром, непривычно ранним утром, как свойственно это настоящим путешествиям. И утро было ясное, и как в ленинградские летние дни вдруг чувствуешь острый холодок, напоминание о сущности климата, здесь в утренней прохладе угадывался готовый вот-вот проснуться зной. Дачный поезд бежал бойко, но станции не давали ему разбежаться. Мы все останавливались у платформ, которые кипели, несмотря на ранний час и будний день, пестрели веселой, праздничной толпой. «Цхали-и!», «Вашли» — орали мальчишки, продавцы с холодной водой и грушами. Кричали, расставаясь или встречаясь, не то целые кланы, не то просто друзья-приятели. Тут, как и на проспекте Руставели, стояли у стен или прохаживаясь с достоинством ладные, слишком ладные щеголи, насквозь пропитанные сознанием своей красоты. Одеты они были то на южнорусский безудержно элегантный лад — с галстуками, с платочками в боковом карманчике, то по-кавказски — в черкесках белых, кремовых, с шапками набекрень. Девушки, как часто на юге, были в массе своей кубастенькие: коротконожки, излишне широкоплечие. Но попадались и настоящие невесты: стройные, все в белом, глаза опущены. Тут сознание своей значительности внушало и мне уважение и не казалось излишним. Жизнь, не то бурная, не то несдержанная, так и бросалась в глаза.

28 июня 1954 г.

Жизнь, не то бурная, не то несдержанная (и то в горячности грузинской иной раз чувствовалась только форма), кипела и на станции и в вагонах. И становилась она все более и более зарубежной, к чему я не был подготовлен. Меня это и веселило и смущало: уж очень были мы в этой жизни ни к чему. И здесь, как на берегу Терека, увидели мы башни и замки в развалинах вдали — но все те же самые, такие самые, о которых читали мы в детстве. И расположены они были, как подобает замкам, — на скалах да на горах. И легенды были, у одного, правда, на легкомысленный лад. Я спросил у Карло Каладзе, как называется замок, стоящий на крутом, обрывистом холме. Карло Каладзе усмехнулся и задал тот же вопрос старику грузину, сидящему напротив. Тот совсем уж рассмеялся и долго не мог успокоиться. И через две станции все улыбался, правда, станции попадались то и дело. Оказывается, носил замок имя весьма непристойное. Слово это крикнул осаждающим князь в ответ на предложение сдаться. В Боржоми приехали мы к вечеру. Узкая полоска земли среди гор подействовала на нашего психического. На Яшу Горева. И он начал лечиться при помощи длительной истерики. Он был всем недоволен: и планом поездки, и нашим веселым спутником, и всеми нами. Я наконец плюнул и вышел из гостиницы. И обычное чувство нереальности происходящего охватило меня. Сейчас, чтобы точнее вспомнить поездку, разыскал я свои письма того времени — и ужаснулся глухонемоте и косноязычию тех дней. И не в том дело, что я не умел писать. Я был приглушен, оглушен множеством впечатлений. И заранее зная, что по ряду причин я не решусь найти им выражение. Я писал, что друзья, с которыми я еду, — легкие и простые люди. Веселые. И со