Предчувствие счастья - Евгений Львович Шварц

одобрение. Что ему Кавказ и классики! Ему подавай одно: удивляйся, народ, памяти и тонким чувствам Виссариона Саянова. Из этих же соображений чуть что добывал он из недр своих похожую на него, объемистую и неряшливую записную книжку и заносил в нее бесстыдно свои впечатления и наблюдения. Казалось, что в прошлом он совершил некую гадость, которая жжет его, и он все доказывает, доказывает, что он, честное слово, не мог совершить ничего подобного. Поэтому любил он рассказывать, особенно людям повлиятельнее, истории, построенные примерно одинаково. Грудным голосом, с покоряющей искренностью начинал он так: «Один мой товарищ, не буду называть его фамилии, сказал...» — далее следовало то, что сказал один товарищ. Нечто крайне ошибочное. «А я ему» — и дальше следовал ответ, просто потрясающий своей правильностью, выдержанностью, даже благородством. Жил он жадно, продираясь всей тушей вперед, к желудям, но при всем при этом, при грудном голосе и мягких интонациях и жадности к еде, — был он зол не по-свински. До этой поездки я был к нему равнодушен. Но тут ужаснулся.

19 июня 1954 г.

Злоба его была не свинской, а бабьей, мелочной, неутолимой, и, когда эта страсть разгорелась в нем во всем неподобии, радость от поездки совсем затуманилась. Горев закатывал истерики, за которыми всякий видел слабость, душевную хромоту, в Саянове же ощущалась тяжесть всей его туши, враждебная, упорная. Бесы, видимо, не утеряли склонность к свиньям. И если не в нем, то возле угадывался таковой. И «тот» защищал своего подопечного. Однажды, уже в Тбилиси, я указал Саянову, что у него расстегнуты штаны. Он побагровел от злобы, поправил изъян в туалете, и неистовые, нечистые силы его и вокруг него пришли в движение. И, торжествуя, указал мне, что брюки мои вдруг поползли, разъехались позади. Объяснялось это просто — прачка не пожалела отжевели. Но почему сказалось это на мне через двадцать минут после того, как я задел Саянова? Мелкий и наглый бес, опекающий Витю, не скрываясь, обнаружился. Впрочем, так оно выходит сказочнее и значительнее, чем в действительности. В Саянове же бушевали бабьи силы, будничные, беспросветные. И довольно о нем. Шура Штейн походил на нехорошего мальчика, в силу этого рассеянного, преждевременно вытянувшегося, с нездоровой кожей. Но за этим таился в нем недобрый и знающий, чего хочет, дух, посильнее саяновского. Саянов действовал, как шоссейный каток, одаренный способностью обижаться и злиться. Штейн же был — как бы это сказать — подколоднее. Витя был злобен, а Штейн жесток. Но, кроме того, весел. И способен любить своих: мать, брата, сестру. И обладал юмором. Жестокость и все виды ядов держал он до времени в глубине. А свойственно человеку не вполне верить в то, что он не видит. И я не верил достаточно отчетливо и в то, что знал о Штейне. И он не мешал радоваться пути. Лева Левин, тоже вытянувшийся мальчик, в отличие от Штейна в тот период жизни имел душу уязвимую, нежную, но вполне достойную. Когда он цитировал стихи, то это было всегда кстати. До сих пор, точнее, с тех пор, когда слышу или читаю: «Выхожу один я на дорогу», то вижу я неширокую каменистую дорогу над станицей Казбек, куда вышли мы погулять в тумане, поздно ночью.

20 июня 1954 г.

Стоял туман не настолько густой, чтобы скрыть звезды. И когда Лева Левин прочел только первые строки стихотворения, остальные ожили сами собой в полной тишине. Поездка наша не ладилась с первых дней. Отцепили мягкий вагон, который заболел где-то, не доезжая Армавира, а нас пересадили в общий. Кто-то из нас крикнул остальным с горечью: «В сидячий вагон перевели», а какой-то озлобленной пассажирке послышалось: «в телячий». И она пилила нас, отводила душу до самой ночи. Во Владикавказе узнали мы, что Терек вышел из берегов и у станции Казбек разрушено шоссе и снесен мост. Несколько дождливых и унылых дней провели мы в городе, пока в такой же унылый и дождливый день не усадили нас в переполненный открытый, затянутый тентом автобус и не повезли по дороге, близкой моей душе с самого детства, но все по рассказам. Впервые я увидел, и узнал, и почувствовал, особенно по сходству с Краснополянским шоссе, Военно-Грузинскую дорогу. Открывалась она неохотно, сквозь дождь и низкие облака, но вот, словно против воли, выглянуло солнце. Доехали мы как раз до башни царицы Тамары. Дальше пути не было. Через Терек устроили тут подобие подвесной, проволочной дороги. Пассажиров по одному усаживали на деревянную площадку или, точнее, люльку, и колесико с визгом приходило в движение, несло, катясь по проволоке, подвешенных к нему путников. И я вспомнил рассказ Марии Александровны Истамановой[94], как, вероятно, на этом же месте переправлялась она точно таким же образом через Терек с Василием Соломоновичем. Первым переправился он с маленьким Жоржиком на руках, а Мария Александровна глядела с тоской и думала: «Если проволока оборвется, я потеряю самое дорогое, что у меня есть на свете». Переправились и мы, причем Витя Саянов — два раза. Не ради сильных ощущений, Терека, чувства полета, а ради нас грешных. Во всяком случае, глядел он, вися над рекой, только в нашу сторону, торжествуя, усмехаясь и сверкая очками. Тут я подумал, что судьба, может быть, вовсе не против нас. Мы видим дорогу с необычной, небывалой стороны, проходим мимо настоящей, древней, такой, как представлялись башни в детстве.

21 июня 1954 г.

По той стороне, которую проезжающие только видят, по кремнистым дорожкам цепочкой, с чемоданами в руках двинулись мы к станции Казбек. Она показалась темной и незначительной после стольких дней ожидания. Увидели мы разрушенный мост и груды камней, и вошли в селение, с противоположной обычному пути стороны, проселочной дорогой по неширокому деревянному мосту. Вправо светились уже окна духана, тоже невысокого и бедного. Дождь снова заморосил, как вечно случается в горах. Казбек до половины закрыт был плотной пеленою туч, и так мы его и не увидели за все три-четыре дня, что прожили тут, ожидая автобусов из Тбилиси. Нам отвели комнату в семье местного молодого писателя, и, уезжая, не заплатили мы за нее — Горев, который в Грузии до этого не бывал, заявил решительно, многозначительно улыбаясь, что местные обычаи таковы. Попытка заплатить обидит хозяев. По целому ряду признаков я не сомневался в обратном. И, когда мы уселись в автобус наконец, я был неспокоен и отуманен.