Предчувствие счастья - Евгений Львович Шварц

деле — наше пребывание в Кутаиси оказалось не лучше не хуже, чем в Боржоми, или Гори, или Сестекони. Ночь. Крошечный садик, иссохший от жары. Душно. Горят разноцветные фонарики. На игрушечной эстраде играет грузинский оркестрик, а на ковре, под вой и свистки зрителей, занимающих четыре скамейки, — борются длинные, здоровенные парни. В последней паре — борец, известный всей Грузии, со своим учеником. Нет, дело обстояло скромнее, более соответствовало садику и печальному вою оркестра. Не известный всей Грузии, а известный в Кутаиси борец встретился со своим учеником. Учителю было за сорок. Обливаясь потом, отстаивал он свое преимущество. Но проиграл под вопли четырех скамеек зрителей. Тут уж совсем царила Грузия. Мы по горной, грунтовой, извилистой дороге поднялись в Гелаты — старинный монастырь. Перед входом под плитами похоронен был царь Давид Великий: так он завещал в своем смирении, чтобы прихожане попирали ногами прах грешника. Иконы в церкви были старинные, чуть ли не XII–XIII века, и, что удивляло, подписаны. Фамилии старинных художников, звучащие совсем не на современный лад, кончающиеся на «дзе» и «швили». В одном из притворов храма показали нам иконостас, которому цены нет, — эмаль на золоте. А с монастырского двора открывался вид на далекий Кутаиси. На горы за ним — чудеса. Но какие непрошеные, внезапно открывшиеся чудеса. Я не путешествовать отправился в эти горы. Нет. Меня занесло сюда в одной из праздничных кавалькад. Они пересекали эту озабоченную, живущую своей жизнью страну в разных направлениях, и наши пути то и дело пересекались с путями других кавалькад. И спустившись в Кутаиси, встретили мы кавалькаду Гольцева, Антокольского, Яшвили, Табидзе и многих других. За торжественным завтраком услышал я впервые речь грузинского писателя без малейшего акцента.

6 июля 1954 г.

Ездил сегодня в Ленинград на два часа. Нечем было дышать — такая душная, влажная погода. Редкие облака, потом небо очистилось, а все душно. Я думал о себе. Я узнал, что в Москве «Медведь» не пойдет и, по-видимому, окончательно. Колеблются и тут, у Товстоногова. Днем все эти новости трогали меня мало. А сейчас, вечером трогают. Но хуже всего это то, что операция Катюшина, которую делали в феврале, когда я так радовался ее возвращению домой, [оказалась неудачной]. И сейчас я не столько огорчен, сколько злюсь. И довольно об этом. Продолжаю рассказывать о Кутаиси. Итак. Мы встретились с кавалькадой Гольцева — Антокольского, и за торжественным завтраком выступил поэт Надирадзе. Мне казалось, что все грузинские писатели по-русски говорят одинаково. Сами же они делали различия. Считалось, например, что Карло Каладзе говорить застольные речи не может, а Табидзе — может. Почему? Кто их знает. Я считал, что разницы в акценте и запасе слов никакой. И единственный Надирадзе говорил по-русски великолепно. Много заметней, чем обычно грузины за торжественным завтраком. И, о чудо, услышал я забытый с древних-древних времен полный набор символических, нет, символистических понятий и выражений. Я наслаждался так, будто сама царица Тамара удостоила посещением наш чинный завтрак. Более или менее, но древняя история вдруг ожила, воскресла среди бела дня. Из Кутаиси съездили мы на курорт Цхалтубо. И уехали. На автобусе. До станции Самтредиа — если память не обманывает. Шофер все пил вино прямо из бутылки, угощали его артисты тбилисской оперы, едущие на гастроли в Поти. Мчались мы через деревни, переходящие одна в другую почти незаметно, проехали древний город Хони, проехали через еврейские поселения, которые самый опытный глаз вот так, с ходу, с автобуса не отличил бы от грузинских. Нам рассказали, что поселились тут они еще до разрушения Иерусалима и не ссорятся с соседями. Сжились. Не только не ссорятся, а зовут их посредниками, когда начинаются споры или ссоры между грузинскими деревнями. Мы были в незнакомой, новой стране, далеко от железной дороги.

7 июля 1954 г.

Такие города, как Тбилиси, я видел, а Гори и Кутаиси были и похожи, и непохожи на наши кубанские города. Во всяком случае — угадывалось общее. А сплошные заселенные сады — не хочется называть их деревни — и древний, и асфальтированный, и дикий, нет, не дикий, а недоверчивый, не по-европейски заросший зеленью, с пальмами на площади — были совсем неиспытанны, невиданны и неслыханны. Рассмотреть бы, да нет времени (перечитал и заметил пропуск. После слов — «с пальмами на площади» следует вставить слова: «город Хони»). Нет времени рассмотреть — шофер допивал вторую бутылку и гнал открытый автобус наш так, что мы стали переглядываться. Грузины же только посмеивались. Но доехали благополучно до Самтредиа (или Сестафони) и помчались на поезде уже вниз, в Рионскую долину, к городу Поти. И я у окна пытался понять и уложить по порядку свалившиеся на меня нечаянно, нежданно-негаданно чудеса. И чувствовал, что мог бы полюбить этот новый мир, если бы чувствовал хоть маленькую надежду на взаимность. Нет, я был чужой тут. И за богатством, вежливостью, гостеприимством то и дело угадывал я холодноватый взор в точности, как у Кешивалы. Мы проснулись рано утром в гостинице приморской, по всей своей наружности не нынешней, а прадедовской. Гостиница строилась в семидесятых или как в семидесятых-восьмидесятых годах — деревянная терраса, крыша которой являлась балконом во всю стену, во всю длину фасада. И такой же балкон, выходящий во двор. Цветущие кусты — незнакомые розовые цветы. Фиговые деревья. Выбеленные стены. Запах кофе. Плоский, непривычно плоский, а не взбегающий на гору приморский город. Здесь город отступил, не город — горы отступили, далеко синели подковой вокруг бесконечной долины. Впрочем, Адлер напоминал своими ровными улицами Поти. Только горы, туманные и синие, казались тут ниже, тесней окружали долину.

10 июля 1954 г.

Город Поти с детских лет связывался с представлением о местности низменной, нездоровой. В Поти все больны малярией. Там в духанах висят объявления: «Порция хины — двадцать копеек». Позже, в двадцатые годы, в конце двадцатых — начале тридцатых услышал я, что город окружают джунгли, — и не клеилось у меня это представление с детским, с черноморским. Утром, выйдя из гостиницы, увидел я и в самом деле низменный город и такую же далекую окрестность в подкове невысоких гор. И вся огромная, заросшая зеленью долина показалась мне нездоровой, а город, чистенький, с выбеленными стенами, — в противоположность Хони, и Сестафони, и Самтредиа — скромным, живущим по мере сил, истощенным малярией. Принял нас суровый, стройный, молодой грузин, секретарь