Предчувствие счастья - Евгений Львович Шварц

с уважением. И короткими фразами на французский лад описала его: «Невысок. Широкоплеч. Синие глаза. Черноволос. Молод — ему только что исполнилось пятьдесят». «Однако!» — подумал я. Крепостные стены, средневековые стены окружали город Сегнахи. Далеко, далеко в дымке мерцали громады Кавказского хребта. «Да нет же, это интересно, это удивительно, вот где мы говорим о Париже, вот как перекрещиваются пути», — убеждал я себя изо всех сил. В какой-то деревушке, где кормили нас обедом, французы вдруг взбунтовались: «Нас не будут спрашивать, какие песни мы слышали, какие вина мы пили! Мы хотим говорить с людьми об их работе». Яшвили выслушал гостей вежливо и спокойно и предложил им идти по деревне и говорить, с кем хотят.

21 июля 1954 г.

После этого фигуры их — одна длинная и массивная, другая покороче, с бородой, выставленной вперед, — замаячили в отдалении от остальной кавалькады. То возле мельницы, то во дворике поплоше. А мы пробовали говорить с детьми. Со школьниками. С большими — разговоры не завязывались, и тут по-русски никто не говорил. Только мальчик, лет тринадцати, отличник, с трудом подбирая слова, пытался нам отвечать. У него было то самое полузнание, четвертьзнание языка, как у нас, в реальном училище, знание немецкого. В Тбилиси помчались мы на «газиках», сокращая путь, и эти машины и вброд перебегали через горные речки и одолевали проселочные дороги, карабкаясь по такой крутизне, что мы только восхищались. К вечеру долго-долго мчались мы по равнине, то мимо кукурузных полей, среди кустов ажины, густых, как живая изгородь. И мной овладела блаженная, дорожная неясность представлений. Мне казалось или чудилось сквозь сон, что мчимся мы в необыкновенно счастливую местность, нет, в дом, где ждут нас близкие. Которых ни представить себе, ни назвать по имени я не мог бы. Но до самой ночи никуда мы не приехали. Когда сознание действительности вернулось ко мне, стояли наши машины посреди смутно белеющего во тьме селения. Фары освещали широкое асфальтированное шоссе. Яшвили звал громко, во весь голос: «Мозавелло!» — так во всяком случае мне слышалось, и значило это, как объяснил кто-то из спутников, — «сосед». Шоферы, сокращая дорогу, потеряли направление и не знали, в какую сторону ехать к Тбилиси. На зов Яшвили к машине не спеша и степенно подошел рослый седой широкоплечий грузин в черкеске. Он положил руку на борт машины, как кладут ладонь на холку коня, беседуя с проезжим всадником. И вдруг разговор с мозавелло стал буйным — с нашей стороны. Он-то сохранял степенность, но шоферы, все участники кавалькады, говорящие по-грузински, и сам Яшвили кричали на него все более сердито. И он удалился с достоинством. Что случилось? «Этот болван, этот кретин отказался ответить, в какую сторону ехать к Тбилиси. Говорит: “Не может быть, чтоб вы этого не знали”. Говорит: “Вы разыгрываете меня”».

22 июля 1954 г.

И мы нашли дорогу в Тбилиси без помощи мозавелло. И пришли последние дни наших беспокойных и напряженных путешествий. Что-то я не вполне точно рассказал. Недостаточно полно. К воспоминаниям, неожиданно всплывающим, прибавилось еще несколько. Раннее утро на машине где-то возле Батуми. Раннее утро до рассвета. Чайные плантации и завод. Жара в Тбилиси, и извозчичья биржа под окном, и повисший, нет, сконцентрированный, сжатый зноем, всю ночь стоящий под окнами запах конюшни. Вот мы на Давидовой горе в ресторане над тбилисскими огнями. Огни фар осветили по дороге какую-то пару в канаве. Я не видел ее, только шофер гикнул, как на охоте. На горе — разговор о бывшем владельце ресторана. Он — хохот и живой интерес в глазах и осуждение в словах — подавал по особому заказу на селедочнице, окруженной гарниром, прикрыв, пока не подойдет к столу, фартуком, свой собственный уд, ха-ха. Он занимал — ха-ха-ха — всю селедочницу. Уд его. Ха-ха! Безобразие какое! Подлец! Дикарь! Один раз мы ужинали тут с актерами оперетты. Подать блюдо по особому заказу? Подай. Он подходит, безобразник, к столу, поднимает — ха-ха-ха — фартук — бесстыдный человек, безобразник. Где он теперь? Работает где-то в торговой сети. Незадолго до отъезда нашего зашел еще более похудевший и почерневший, еще более ожесточившийся корреспондент «Правды». Внизу пели на восемь голосов фуги свои, полифонические, вакхические песни пирующие в круглых беседках служащие различных государственных учреждений. Корреспондент только поиграл желваками своими на скулах в ответ на этот заунывный, стройный, чуть ли не обрядовый вой. И стал с кривой улыбкой рассказывать о писателях, которые сопровождали нас в путешествиях. О старших из них. Они не могут забыть «Голубые реки» — символистское объединение, где все они, эстеты, декаденты варились в своем соку. Когда в [19]21 году советские войска входили в Тбилиси, поэты стали на Головинском проспекте, скрестив руки на груди, и повторяли одно: «Пропала Грузия, погибла Грузия». И ничего они не забыли! Хитрый народ! Уезжали мы из Тбилиси вечером, провожали нас Табидзе и Яшвили, очень вежливые, соболезнующе вежливые после того несчастного завтрака в Союзе.

23 июля 1954 г.

Вот и кончился коротенький месяц с небольшим и вместе с тем такой неожиданно емкий рейд в незнакомую страну. Теперь я знал, что в ней много стран, а вместе с тем, что она — единое целое. Угадывал, научился угадывать чисто грузинские, неопределимые, как витамины, но и, как витамины, существенные свойства. Внешние свойства. Особенная улыбка. Вежливость на грузинский лад. Простоту страсти или того, что здесь носило это имя. И я знал теперь, что именно я не постигаю по моим европейским привычным свойствам. По моему ладу. В каких случаях, даже отказавшись от привычки ставить себя на место человека, которого хочешь понять, не мог бы я понять новых моих друзей. В Батуми поселились мы все в той же гостинице у самого порта, и радость того, что море, лето, запах смолы и гудки пароходов перестали быть воспоминанием и превратились в действительность, примирила меня на некоторое время со страшными днями, что я только что пережил. И я подумал: «А не полюбить ли Грузию?» И тут же еще раз почувствовал, что любовь эта будет бесплодна и безнадежна. И уж столько народу любило ее в те дни. Целые кавалькады носились по ней взад и вперед, пересекая ее, жестокую, молчаливую, невесть что думающую, ужасно, ужасно, ужасно гостеприимную, в разных направлениях. Нет, мне это не пристало. Прощай, Грузия. Демон мелких, но ощутимых неудач не оставлял