Семь моих смертей - Ефимия Летова

Я смотрю на него во все глаза в ужасе, и первая мысль – о том, что Высшие боги покарали его за такое немыслимое святотатство в стенах капеллы. Вторая мысль куда как более практичная. Не знаю, что с ним такое, но он уязвим сейчас. Тело содрогается в очевидно мучительных судорогах, глаза закатываются, на губах выступает сперва прозрачная, а потом более густая белая пена. Стоит только приложить поплотнее к лицу подушку… Да, это не избавит меня от всех проблем, наоборот, создаст ряд новых, и Брук – не единственный заговорщик, но…

Он немыслимо уязвим.

Я поднимаю с пола подушку для моления. Я смогу. Должна, просто обязана! После всего, что он сделал со мной, с Арвандом. Это шанс, такой шанс выпадает лишь единожды.

Руки с зажатой в них подушкой поднимаются – но медленно, слишком медленно. Может быть, он сам..? И всё решится без моего участия?

Я опускаюсь на колени и смотрю на Брука, его перекошенное судорогой влажное лицо. Не знаю, сколько проходит времени, какое-то странное оцепенение наваливается на меня. Приступ постепенно проходит, сведённые спазмами мышцы расслабляются, Надо уходить. Пусть его найдут здесь. Пусть разбирается сам.

Я неслышно отступаю, но не успеваю. Тихий, едва слышный стук в дверь звучит для меня тревожно и оглушающе громко.

- Помоги… встать, – хрипит Брук. – Идём.

- Куда? – тоже шёпотом, в панике отвечаю я. – Меня потеряли! А сейчас меня застанут тут… с вами…

- Не застанут.

- Я никуда не…

- Потеряли меня, – с усмешкой говорит Брук, язык явно слушается его с трудом. – Привлекут внимание, идиоты. У тебя будут проблемы. Идём. Я выведу тебя, не в моих интересах сейчас разбираться с Холлом.

Стук действительно странный, те, кто за дверью, отстукивают какой-то незатейливый мотив, но ни Фрея, ни мои стражники не стали бы так стучать!

Сердце готово лопнуть перезрелым плодом. Словно во сне я возвращаюсь и помогаю Бруку подняться. Он направляет меня не к двери, а к одной из стен. За портьерой обнаруживается узкая дверь – она настолько сливается со стеной, что заметить её не просто.

- Потайной ход? – не выдерживаю я.

- Что-то вроде того. Удобная штука.

- Откуда вы всё это знаете? – я оборачиваюсь к нему, его слабость придаёт мне сил. – Кто вы?

Брук выдыхает – потайной ход оказывается коротким, открывается ещё одна дверь – и мы оказываемся в незнакомой комнате.

По сравнению с моей комнатой и даже с той, что принадлежит Ривейну, это помещение куда более обжито. Здесь нет идеального порядка, зато очень много личных вещей: книги, деревянные модели кораблей на полках выше человеческого роста. Мольберт с морским пейзажем и краски, даже гончарный круг. Очевидно, хозяин комнаты проводит здесь очень много времени. Мой беглый взгляд зацепился за изображение святой Сильфиды, защитницы и покровительницы всех страждущих, болезных душой и телом. Впрочем, внимание привлекла не сама икона – у мамы тоже хранился портрет святой Сильфиды, это был очень распространённый образ – сколько дротики, торчащие из её лба. Кому-то всенародная любимица явно пришлась не по душе.

А ещё пол комнаты был устлан пушистыми мягкими коврами, подлокотники кресел и спинки кроватей – обшиты мехом и бархатом, у письменного стола, заваленного бумагами, бросались в глаза округлые края. Ничего твёрдого, ничего острого, ничего опасного.

Кроме хозяина, разумеется.

Брук дотянулся до стоящего на высокой полке стеклянного графина с мутно-зелёным содержимым, налил жидкость себе в стакан и осушил неприятный на вид напиток за пару секунд. Стукнул в ещё одну неприметную дверь, что-то тихо сказал моментально материализовавшемуся в проёме слуге.

Кем он был, этот безумный влиятельный человек, живущий во дворце, как у себя дома? Я, не таясь, разглядывала полки. Брук мне не препятствовал, опустился в кресло и даже прикрыл глаза, вдыхая глубоко и рвано.

- Чем вам святая Сильфида не угодила?

- Меня всё детство заставляли ей молиться, по два, а то и три часа ежедневно, – непринуждённо и как-то даже светски отозвался Брук. – А если я отказывался и убегал, нянька била меня плёткой по пяткам. Иногда она рассыпала горох по полу и ставила коленями на него, чтобы мои молитвы были искреннее.

- Но ваши родители…

- Были очень заняты. Кроме того, моя болезнь их разочаровала. Точнее, отец был разочарован, а мать, глядя на меня, всегда только плакала, словно я уже покойник. На самом деле, в моём недомогании нет ничего такого уж ужасного, приступы случаются нечасто, а в остальное время я вполне жизнеспособен, но это трудно кому-либо доказать. Религия поклонения Высшим безжалостна к таким, как я. Лет двести назад нас называли одержимым духами, а сейчас я просто несчастный изгой. Хотя у меня военный чин капитана и ученая степень. Увы. В нашем мире такие, как я, существовать не должны.

- А ваш брат?

- Брат родился здоровым, на радость всем. В детстве нам редко удавалось поиграть, подозреваю, родители боялись за него, что я могу его обидеть или напугать, но я ни разу не сделал ничего против него. Это был мой единственный друг. Перс действительно вырос хорошим человеком. И когда он умер, я поклялся на его могиле, что сделаю всё, чтобы отомстить за его смерть. Любой ценой.

Осознание ударило меня по голове, как пыльный мешок.

- Почему Брук? – спросила я и не узнала собственного голоса.

- Если читать моё имя с конца, вообще-то, будет Брок, но слово «рок» никогда мне не нравилось. Как и всё, что навязали мне родители. Я был рад, когда они умерли. Вышел из своей паучьей банки в мир. Правда, тайком – не хотел подставлять брата, а в городе моё лицо и так никто не знал. Иногда быть человеком-невидимкой очень удобно.

- А где вы познакомились с Мараной, Ваше высочество?

- Здесь.

- В этой комнате?

- Нет, конечно. Изначально этот тайный ход сделали, чтобы несчастный больной принц мог молиться когда угодно и не смущать слуг и всякую шваль, отирающуюся по дворцовым коридорам. Пока родители были живы, я ходил туда ежедневно – не молиться, конечно, просто хоть как-то раздвинуть прутья своей клетки. Там есть такой хитрый глазок… можно посмотреть, находится ли кто-нибудь в капелле или нет. И вот однажды я увидел там девушку.