Избранное - Чезар Петреску

верно? — спросил его Иордан Хаджи-Иордан. — Прежде всего бандит сообщит тебе о кое-каких кознях, которые затеваются против тебя. У меня есть своя полиция… Чтоб тебя не застигли врасплох… Ведь твои будущие осложнения, Джикэ, впредь будут и моими осложнениями. Запомни, ваше превосходительство и господин председатель совета министров! Запомни, ибо это не шутка. Нас обоих ждут большие дела. И больших дел от нас обоих ждет страна!..

Прошло лишь десять минут. Только десять.

Можно было бы сказать, что в этом тайном кабинете расплат и соглашений теперь все происходило, как в театральной пьесе, в которой не соблюдаются строгие законы Аристотелевых единств. Занавес падает, прерывая захватывающую сцену, где двое противников с бешеной яростью скрещивают звенящие шпаги в борьбе не на жизнь, а на смерть; а когда в начале второго акта занавес снова поднимается, то перед глазами зрителей умилительная идиллическая сцена, где те же враги, сидя на том же месте, с поседевшими волосами, как двое ветеранов, беседуют по-приятельски, по-стариковски, а в программке указано: «Двадцать лет спустя».

Так и здесь.

Та же комната. Те же двое людей.

Но как они изменились!

Крупный нефтепромышленник Иордан Хаджи-Иордан по кличке «Акула» и популярный политический деятель, господин Джикэ Елефтереску, славный малый и будущий председатель совета министров, которые, как известно всей стране, вели между собой ожесточенную войну на уничтожение, — оба они, словно после длительного перерыва и горького покаянного срока заняли свои старые места в камере клятвенных обетов, в келье-исповедальне, в логове темных махинаций.

Однако занавес не падал и не поднимался. Не было и никаких пояснительных пометок вроде: «Прошло много лет, жизнь потрепала их и сделала в конце концов рассудительными». А прошло всего десять минут. Ни тот, ни другой не трогались с места. Жизнь достаточно хорошо трепала их, и они многих трепали!

Они инстинктивно сдвинули кресла, не заметив, как и когда это случилось.

Они поближе пододвинулись к разделявшему их круглому столику, чтобы облокотиться поудобнее. Чтобы приветливее и теплее глядеть друг другу в глаза. Чтобы сблизить головы, в которых созревали у каждого в отдельности пока еще неясные, туманные, бесформенные, несовершенные замыслы; чтобы именно теперь, в братском общении, эти замыслы обрели в конце концов четкие формы, очертания, сущность, плоть, начало реального бытия. Ядро победной реальности завтрашнего дня.

Напряженность, насыщенная потрескивающим электричеством, предвещающая ураган с громами и молниями, эта гнетущая натянутость, возникшая с той секунды, когда Иордан Хаджи-Иордан вошел сюда, хлопнув дверью, и плюхнулся в кресло с жестокой, угрожающей ухмылкой, — куда все это девалось? Как все это рассеялось, словно по мановению волшебной палочки?

Лампа, стоявшая на письменном столе в глубине комнаты, струила тот же умышленно неяркий свет, умело затененный матовым голубым абажуром, словно фонарь в подозрительной трущобе, чтобы не слишком грубо и предательски освещать мимику сообщников — преступников, перекошенные физиономии, нахмуренные лбы, судорожные усмешки, попеременно коварные, недоверчивые, лживые, удовлетворенные, торжествующие. Эта же лампа стояла на том же месте и расстоянии, под тем же нарочито матовым абажуром. Но странно! Она излучала теперь совсем иной свет. Теплый, интимный, мягкий, идиллический.

Два старых добрых приятеля в привычных креслах, под теплым, интимным, мягким, идиллическим светом по-прежнему поверяют друг другу свои планы и намерения, сидя в прежней комнате, где и раньше встречались и обдумывали тайные замыслы. Кто бы мог сказать, что подобные совещания когда-либо прерывались? Что после того, как эти люди так долго были сообщниками, приятелями, братьями, между ними разгорелась неумолимая ненависть и вражда не на жизнь, а на смерть?

Стояла ночь, и город был погружен во тьму.

Быть может, там, за темными стенами, за задернутыми шторами многие не могут заснуть под впечатлением ужасного убийства. Быть может, многие с тревогой задаются вопросом, что же произойдет завтра? Что будет дальше? Что изменится в стране? Явятся ли посланные провидением люди, которые разберутся в событиях и возьмут на себя ответственность после потрясенний смутной эпохи?

Пусть все спят спокойно! Без забот. Пусть не задают себе детских, нелепых вопросов.

Здесь, в мягком, теплом свете, в укромной комнате, уже решается, что будет завтра, что изменится. Многие другие не спят сегодня, но эти двое не тратят бессонной ночи на безответные вопросы. Они уже нашли ответ. Два старых приятеля, которые искали и обрели друг друга, люди, проникнутые пониманием серьезности событий взяли на себя тяготы страны и завтрашнего дня.

Сняв локти со столика, Иордан Хаджи-Иордан выпрямился, откинулся на спинку кресла и, раскинув руки, с хрустом потянулся.

После этой разминки он зевнул во весь свой акулий рот, выставив острые зубы, и проговорил:

— Вот такие дела!..

Протянув правую лапищу через стол, он ухватил своего старого приятеля и будущего премьер-министра за плечо и сильно тряхнул, повторив:

— Вот такие дела! Хорошо, что ты очухался, Джикэ!.. А то я уже беспокоиться стал. За тебя, а не за себя. Понятно? У меня были и есть свои резервы. Ну что такое эта нефтяная компания? Ерунда! Чепуха на постном масле!.. Нефтяная компания «Иордан Хаджи-Иордан»! Вздор! Жалкая мелочь! Прекращенное дело, ты говоришь? Да ведь для меня оно прекратилось еще раньше: пятое колесо в телеге. Мы подросли и на этом не останавливаемся. Большое, серьезное дело — это, как ты видишь, в Пискул-Воеводесей. Вот там — нефть! Там столько нефти, что хоть залейся, и хватит на всю жизнь… Я не терял даром времени, хоть мне Липан поперек дороги встал. Не в твоем расследовании дело, мне на него плевать…

— Расследование Липана, а не мое! Липана! — стал отрекаться, как от дьявола, Джикэ Елефтереску.

— Ладно, пусть Липана, а не твое… Но не это досье Липана у меня в печенке засело. Он просто спутал мне счеты в более серьезном деле и в самый неподходящий момент. Мне дул попутный ветер… а вы хлоп! Расследование… скандал, черт-те что…

— Мы? Кто это мы! Это Липан!

— Ладно, пусть