Избранное - Чезар Петреску

Старик родился, всю свою жизнь прожил и собирался умереть в Бухаресте, о прошлом которого он написал трехтомную «Историю». Его племянник приехал сюда с раздольных, озаренных солнцем полей.

— Признаюсь, я не очень-то веселый гид, — улыбнулся старый ученый с некоторой грустью. — Разве я могу познакомить тебя с жизнью, по которой сам прошел как зритель? Мне известно, когда была построена какая-нибудь церковь и сколько раз ее реставрировали. Знаю, когда выгорела та или иная улица и где стояли виселицы. Могу описать тебе по точным документам, какова была здесь жизнь пятьдесят или двести лет тому назад. Но для сегодняшней жизни мои глаза слишком устали и сердце закрылось. Поэтому поищи себе гида помоложе, такого же молодого и здорового, как ты сам! И если удастся — в юбке! Тогда пояснения будут не столь монотонными, и я уверен, что тебя не будут водить по пустующим церквам и пыльным музеям. Я могу лишь обрисовать тебе картину: плод воображения старого маньяка. Тем более что эта картина тоже, видимо, недолговечна и скоро отойдет в сорный ящик исторических воспоминаний. Каля-Викторией вчерашнего и сегодняшнего дня доживает последние денечки. Все перемещается в другие районы, в сторону бульваров, пока еще пустынных и незастроенных. Завтра-послезавтра опустеет и Каля-Викторией… Станет исторической руиной, воспоминанием… Не впервые в городах изменяется центр тяжести. Это закон. Но вернемся сейчас на Каля-Викторией, пока еще есть время…

Видишь ли! Мне эта Каля-Викторией всегда кажется деревом. (Не смейся! Я тебя предупреждал, что это стариковская фантазия.) Деревом, с корнями уходящим в Липскань[77] и в эти запутанные, извилистые соседние улочки с банками, ссудными кассами, меняльными конторами, с оптовыми магазинами, где вечно обновляются товары и к вечеру пустеют полки. Отсюда весь город пьет жизненные соки. Деньги и изобилие. Сущность и украшения. Все то, что удовлетворяет жадные нужды или только суетность. Ствол — это отрезок отсюда, от Почтамта и Сберегательной кассы до Капул-Подулуй[78]. Как видишь, ствол довольно длинный и кривой. Дерево не очень-то стройное и изящное. Но на коре этого дерева кишат всевозможные букашки: и мерзкие, и приятные глазу; с крыльями и ползучие, те, что скопляются вместе, и те, что разбегаются во все стороны. А вон там, наверху, за Капул-Подулуй, тянется шоссе и разветвляются аллеи с виллами; это — тенистая листва, где наслаждаются жизнью обеспеченные люди. Пойди туда в такой солнечный денек, как сегодня, ты увидишь, как прогуливается там веселая, шумная публика в нарядных одеждах и в дорогих машинах. Это поистине волшебное трепетанье радужных крылышек, состязание красок… Но надо помнить одно: если мотыльки и залетели туда, так высоко, то их гусеницы кормились и кормятся здесь, у корней, на Липскань, в банках и меняльных конторах, в акционерных обществах с полумиллиардным капиталом и у затхлых прилавков менял. А пестрая пыльца крылышек и прочий обольстительный обман зрения привозится, упакованный в шелковую бумагу, с вечно обновляемых витрин все той же Липскань. Здесь впивают и жизненные соки, и яд, от которого часто умирают… Но я вижу, что тебе не терпится отправиться туда, — заключил, улыбаясь, старый ученый.

— Вы верно поняли, дядюшка! — признался юноша с загорелым лицом и белоснежными зубами.

— Поберегись! Здешняя жизнь частенько убивает…

— Ну, что до этого… Я голыми руками с медведем справился! — проговорил юноша, расправляя могучую грудь, готовую сокрушить любое препятствие.

Старый ученый посмотрел вслед племяннику, который удалялся, мощно рассекая людской поток. И пошел мелкими шажками, со своим серым зонтом, изучать старинную запись года от сотворения мира 7146.

Ана снова ехала по Каля-Викторией, покачиваясь на упругих рессорах, выставленная, как на витрине в прозрачных окнах большого автомобиля.

Но глаза ее уже не ловили взоров прохожих, с равным удовольствием читая в них и восхищение и зависть.

Ана смотрела перед собой невидящим взглядом, и ее тонкие губы вместо улыбки кривились в страдальческую гримасу.

Каждый, кто пригляделся бы повнимательнее, заметил бы, что безразличие отпечаталось не только на этим окаменевшем лице, поблекшем под пудрой и румянами. Оно сказывалось и в покрое одежды, и в фасоне шляпы — уже не последней парижской модели, и в не подкрашенных хной волосах, где уже проглядывали черные корни.

Прелестная госпожа Анни Мереутца ехала по Каля-Викторией, как по лунной пустыне.

Сидевший рядом с ней Гуцэ Мереуцэ, как всегда неудобно примостившийся на краешке сиденья, выпрямившись, вместо того чтобы откинуться на мягкую спинку, и положив ладони на колени, застегнутый на все пуговицы, как на похоронах, за четверть часа не сказал ни единого слова.

Ана была признательна ему за это. Она знала теперь, что не сможет уже отвечать на каждое его слово с той надменной резкостью, которая его подавляла.

Но в этом неподвижном молчании мужа было больше угрозы, чем в любом упреке. Это было отложенное объяснение: отложенное, быть может, на час, быть может, на год, быть может, навсегда.

Ее история была краткой и банальной, как всякая история в этом Бухаресте, на этой Каля-Викторией. История крушения.

В то утро она решилась, позвонила по телефону и отнесла футляры с драгоценностями и пакет с акциями. Скарлат Босие противился. Потребовались ее мольбы и слезы, чтобы он наконец смилостивился и взял… На две недели между ними воцарилось безмятежное перемирие в его холостяцкой квартире с низкими диванами, пушистыми шкурами под босыми ногами и с пижамами, сменяющимися под цвет неба. Потом на ее телефонные звонки снова никто не отвечал.

Скарлат Босие вновь был озабочен и вечно спешил…

Однажды Гуцэ Мереуцэ, проходя по Каля-Викторией, остановился перед витриной ювелира, где с изумлением увидел знакомое колье. Он вошел, осведомился о цене, а главное, постарался узнать, каким образом оно попало сюда из ящика Анни. Это не представило большого труда. А о том, чего он не узнал, он легко догадался, развязав запутанные нити… «Да, да, господин с тонким платиновым браслетом… У нас есть подписанные документы, господин судья. Мы имеем дело только со знакомыми лицами». В течение следующих двух дней Гуцэ взял из банка