Избранное - Чезар Петреску

она находит что-то грустное и меланхоличное в том, что мгновение назад заставляло ее улыбаться. Что это — признак неустойчивости? Или чего-то другого? Надо будет проверить себя, внести во все более суровую дисциплину. Она ведь не хочет, чтобы жизнь у нее состояла из одних пустяков, как у Аны!

Сабина решила уже с завтрашнего дня выработать себе строгую программу: утром и вечером готовиться к экзаменам, а после обеда обязательно приходить сюда, чтобы освежить голову, легкие, кровь.

Она начнет уже завтра. Забавно, что ей, как никогда, упорно приходит в голову это слово: завтра! Только простояли бы завтра, послезавтра и во все дни до конца сентября такие же ясные и теплые предвечерние часы!

Все закаты и вечера были в сентябре того года такими ясными, мягкими и теплыми, что многие запомнили их до конца жизни и рассказывали об этом, как о редком, несказанном чуде. Но только никто — ни завтра, ни послезавтра, ни вовек — не пришел больше сюда, под восковую листву в лучах мягкого ласкового солнца вот в этом развевающемся голубом платье.

Сабина шла легким шагом сквозь перемежающиеся полосы света и тени, в косых лучах закатного солнца, пронизывавшего верхушки деревьев. Казалось, свет и тень ложатся перед нею на песок, как неосязаемые преграды, загораживающие ей путь. Сабина не видела, не чувствовала их — ведь они были тоньше паутины.

Калитка, в которую она вошла, была распахнута настежь. Дом Иордана Хаджи-Иордана, белый монументальный особняк, стоял в глубине огромного сада, известного всему Бухаресту.

Здесь, на дорожке из красноватых плит, лучи и тени, ложившиеся сквозь решетку ограды, казалось, ожесточенно хлестали Сабину прутьями света и тьмы, чтобы она остановилась. Сабина улыбнулась бликам, которые так ласково и безобидно били ей в лицо, в глаза, в ресницы.

Ее радостное настроение омрачилось, когда перед ней появился Никки Хаджи-Иордан. Он выпрыгнул прямо из окна, чтобы сократить себе путь, и встал перед ней, расставив ноги и свесив чуть не до колен свои длинные руки.

— Простите, мадемуазель Сабина, что я вышел так, в свитере, без пиджака! Мы тут ужасно разгорячились… потрясающий прощальный вечер! Жаль, что нет Неллу… Мы играем в покер и добрались уже до восьмого коктейля.

В подтверждение этому в лицо Сабине ударил запах спиртного.

Она терпеть не могла Никки, его фальшивого взгляда, его губ, толстых, лиловых и мокрых, как пиявки. Настоящий сын Хаджи-Иордана! Ей всегда казалось нелепым, чудовищным, что у такого эфирного создания, как Виорика, могут быть такой отец и такой брат.

Никки Хаджи-Иордан судорожно жестикулировал. От алкоголя он стал еще отвратительнее: лицо землистого цвета, глаза грязно-мутные, как пыльная трава-мокрица у обочин канав.

Он споткнулся на ступеньках крыльца и захохотал, с трудом восстановив равновесие.

— Ты малость пьян, дорогой Никки! Опозорился! — укорил он себя без особой суровости.

Потом, в прохладном сумраке холла, он немного протрезвел.

— Виорика наверху… А я остаюсь здесь с ребятами… Там, наверху, и эти барышни… То есть так называемые барышни! В общем, племянницы госпожи Эльвиры Елефтереску: три отвратительные грации.

Сабина стала подниматься по лестнице, радуясь, что так быстро от него отделалась.

— Мадемуазель Сабина! — окликнул ее Никки.

Сабина остановилась, держа руку на гладких перилах, и оглянулась на него сверху.

— В чем дело? — сухо спросила она.

— Мадемуазель Сабина, мне очень не нравится, как вы со мной обходитесь — прямо как герцогиня! Я единственно из-за этого жалею, что уезжаю… Не поняли вы меня. А я всегда надеялся, что…

Конец фразы был заглушен икотой. Сабина поднялась наверх.

Никки вернулся в комнату, где его ждали приятели. Уже с порога он, прищелкнув языком, заверил всех присутствующих, что у сестры Неллу Липана такие ножки — с ума сойти можно! Самые хорошенькие ножки во всем Бухаресте!

— Присмотрелся я сейчас, когда она поднималась по лестнице, — аж голова закружилась! Счастливчик тот, кому она попадется в лапы.

Затем он удрученно поведал, что его постигло самое большое несчастье, какое только может приключиться в данное время. Мабель наградила его скверной болезнью.

— Вот гадость! Именно сейчас, когда мы с Виорикой едем за границу и я готовился повеселиться с француженками…

Приятели надавали ему кучу советов и рецептов, а главное, утешили полными стаканами.

Три грации — Лола, Лулу и Лили — встретили Сабину шумными возгласами восхищения: они принялись обнимать, целовать и тискать ее так долго и упорно, что Сабину охватило такое же отвращение, как несколько минут назад, когда на ее фигуре задержался взгляд Никки, липкий, как след улитки.

— Мы собрались было уходить, Сабина! Но раз ты пришла, мы не можем устоять! Мы еще посидим!

Виорика растерянно посмотрела на Сабину. Они условились провести этот последний вечер вдвоем, но теперь увидели, что этого будет нелегко добиться.

— Как ты прелестно загорела! — объявила Лулу.

— Ты как будто еще выросла, Сабина! — заметила Лола.

— Ты не носишь бюстгальтера? Смотрите-ка, она не носит бюстгальтера, а какие у нее крепкие груди! — удивилась Лили.

— Хочешь чаю? Или, быть может, ликеру? Хочешь, попросим ребят перебросить нам снизу несколько коктейлей? — взяла на себя роль хозяйки Лулу.

— Сабина, если бы я была мужчиной, я бы для тебя сделала все, что угодно! Убила бы, украла бы… покончила бы с собой!

Они втроем, с толстыми сигаретами в зубах, хриплыми голосами засыпали ее вопросами, не дожидаясь ответа, приглашали расположиться с ними на диване, нагромоздили пухлые подушки, жестикулировали, перебивали друг друга с нарастающим возбуждением.

Чтобы излить свое отвращение к этому зрелищу, Виорика Хаджи-Иордан взяла кожаный хлыст и хлестнула ни в чем не повинную белую борзую, которая всегда лежала у ее ног. Борзая посмотрела на хозяйку с человеческим упреком