Избранное - Чезар Петреску

в глазах. Виорика отбросила хлыст и приласкала собаку. Потом она уселась за рояль, чтобы, по крайней мере, повернуться спиной к этим трем физиономиям, изуродованным страстью, которая уже давно не подчинялась никакому самообладанию.

Дружба с Сабиной родилась и окрепла именно потому, что в этой девушке, на шесть лет младше ее самой, такой прямой, естественной и открытой, Виорика нашла единственную опору. Присутствие Сабины помогало ей бороться со всем, что она видела, знала и предчувствовала вокруг себя, в своей среде, с таким отцом и таким братом.

А главное: присутствие Сабины защищало Виорику прежде всего от себя самой.

Ведь и в ее жилах текла кровь Иордана Хаджи-Иордана. И она тоже не была избавлена от этого яда, проникшего в ее плоть. Всякий мог бы угадать это, подметив, как на ее прозрачном, тонком лице губы подчас кривятся в отвратительной, жестокой гримасе — той самой, которая придавала что-то животное внешности Иордана Хаджи-Иордана и Никки. Теперь Виорика победила себя. Но ценой какой борьбы!

Три года тому назад и она покатилась по наклонной плоскости до самого дна. Это было вдали от родины и от тех глаз, которые знали ее здесь только с одной стороны: внезапно ночью она, как лунатик, вошла в комнату одного из тех великосветских авантюристов, про которых никто точно не знает, откуда они явились и чем кончат. Все это происходило в Каннах. И когда этот танцор с миндалевидными глазами, — быть может, действительно отпрыск знатного рода, как он утверждал, а быть может, всего лишь профессиональный танцор, — когда этот человек отбыл в другие дворцы, в другие казино с рулеткой, к другим женщинам, он не оставил ее одинокой. Он дал ей утешение — порошки и ампулы, с помощью которых каждый может в несколько мгновений создать для себя искусственный рай. С этим-то она и прожила три года вне жизни и вне законов, и каждое новое пробуждение по утрам было для нее все тяжелее. На смену танцору явился кто-то другой, потом еще и еще, а потом падения участились, так что память сохранила от них лишь неясные, но страшные тени. Никто не мог бы заподозрить в этом хрупком существе такой силы воли, какая понадобилась ей, чтобы восстать, снова подняться к свету из черных глубин, где корчились мерзкие привидения. И Виорика знала, что это стало возможным лишь потому, что много раз, когда зов тьмы увлекал ее назад, присутствие Сабины придавало ей силы, оживляло ее, как родник с прохладной живой водой. Все окружавшее ее способствовало тому, чтобы заглушить, подавить в ней последнее сопротивление. Все: дом, друзья, сам воздух, которым она дышала, а главное — еще более порочный и упорный, чем все остальное, внутренний зов крови, которая была не только ее кровью, но кровью такого отца и такого брата.

Благодаря Сабине совершилось чудо.

Именно она совершила это чудо.

А теперь, когда врачи посылали Виорику лечить легкие, все же обожженные пламенем того ада, из которого она вырвалась, единственным ее огорчением было расставание с Сабиной. Ей казалось, что она уезжает неблагодарная, подобно тому как выздоровевшие никогда не оглядываются на белый санаторий, который вернул им жизнь и в котором они больше не нуждаются.

Виорика Хаджи-Иордан думала обо всем этом, пока пальцы ее бегали по клавишам, наигрывая любимую мелодию Сабины.

Виорика вспоминала холодное зимнее утро и алмазный блеск солнца на снегу. В то утро они познакомились на катке. Заснеженные деревья превратили сад в фантастический пейзаж детской сказки. Сабина появилась, плавно и стремительно скользя по ледяному зеркалу, вся в белом, как воплощение всего того чистого, что вызывают в воображении снег и зима, — всего молодого, свежего и живительного. Они сразу же подружились. С тех самых пор имя Сабины, мысль о ней и ее присутствии были для Виорики неотделимы от этого ощущения белизны, света и чистоты. Словно она внезапно вышла из отвратительного, безобразного мира в снежное волшебное царство, где благодаря какому-то милосердному чуду исчезло уродство, горе и ужас бездны, из которой она поднялась.

Она перестала играть. Лола, Лили и Лулу в конце концов решились уйти. Она проводила их с туманными обещаниями присылать из путешествия открытки с видами.

Вернувшись, она подсела к Сабине и тихо взяла ее за руки.

Борзая улеглась у их ног.

Они долго смотрели в глаза друг другу. И голубые и черные глаза заволоклись слезами. Когда они сидели рядом, то казалось, что они искали и нашли друг друга, побуждаемые непреодолимым стремлением к контрасту. Рядом с Сабиной, с ее юным нежным здоровьем, Виорика Хаджи-Иордан, бледная, болезненная, с лиловыми кругами вокруг глаз и бесцветными губами, казалась трогательно спасенной утопающей, над которой пронеслись все бури океанов. Казалось удивительным, что это слабое существо победило водную пучину и достигло гавани.

— Расскажи, Сабина, что ты поделывала!

— Расскажи, Виорика, что ты собираешься делать!

Они слушали больше голос, чем слова друг друга. И еще больше, чем звуком голоса, их дружба удовлетворилась бы одним присутствием, этим ощущением близости, которое укрепляло в них веру в самих себя каждый раз, когда они оказывались вместе. Быть может, именно в этом и состоит дружба: когда двое, находясь вместе, дополняют друг друга.

Друзья обычно ищут друг друга, а когда находят, часто молчат. Но Сабина и Виорика были женщинами. И молчать не умели.

Итак, они начали рассказывать. Посмеялись. Вспоминали минувшие события и фантазировали о будущих. Опечалились, и ресницы их увлажнились от умиления. Поделились тайнами и торжественно поклялись хранить их; впрочем, Сабина, «бедная, глупая девчонка», не имела никаких собственных тайн, а тайны подруги были большею частью такого рода, что в них не признаются. Она и не призналась в них Сабине, чтоб не потрясти ее, не загрязнить эту целомудренную юность.

Все шло, как при любой встрече подруг, у которых для дружбы — еще целая жизнь впереди. Виорика Хаджи-Иордан намеревалась вернуться весной. Тогда они снова свяжут прерванную нить. Между ними не могло быть ничего неясного, недоговоренного. Все было просто, ибо сейчас и Виорика Хаджи-Иордан научилась быть простой.