Избранное - Чезар Петреску

не дрогнул у нее в лице. Холодными глазами она оглядела комнату, в которой когда-то задыхалась, плакала, слушала в пустые бессонные ночи гул города, но в которой тогда существовала для нее теплота маленького дрожащего огонька, словно живой свет свечи в уголке: надежда на чудо, на что-то неведомое… Ее грезы. Теперь и этот жалкий огонек погас; куда бы теперь ни пошла она, ей предстоит брести с протянутыми руками, как бродят слепые, в вечной тьме подземелья. Ключи грез! Предательские, безжалостные ключи грез!

В ней проснулось странное, злое чувство. Ей показалось несправедливым, что Сабина остается здесь, что она имеет право строить сотни планов счастливого будущего, что у Сабины осталось право надеяться на все то, в чем ей самой жизнь жестоко и навсегда отказала.

И Ана посмотрела на сестру без любви. Со всей черствостью своего бессильного, побежденного эгоизма.

Она поднялась и проговорила с враждебностью в голосе:

— Если ты идешь с нами, то надевай шляпу. Уже поздно. Мне нужно уложить последние вещи. Я ведь не к приятельнице иду развлекаться.

Сабина не захотела расслышать враждебные нотки в голосе старшей сестры. Она простила и пожалела ее. Мальчишеским жестом нахлобучив шляпу на одну бровь, она бегло оглядела себя в зеркало. На ходу мазнула помадой губы: единственное яркое пятно на ее матовом ненапудренном лице с длинными, черными, мохнатыми ресницами, не знающем грима, никаких притираний из флаконов и баночек.

— Я готова, — объявила она у порога. — Пойдем посмотрим на Колючку. Он постарел и мучается ревматизмом. Надо было мне взять его с собой на море, на грязевые ванны.

Бывший котенок Колючка брюзгливо старел, по-прежнему сидя в излюбленном темном местечке под диваном в столовой. Сабина встала на колени и вытащила его за хвост.

— Как видишь, дорогая Анни, он остался таким же торжественным и важным, как китайский мандарин. Почтеннейший! Соблаговоли проститься с Анни, а мне скажи до свидания, — потрясла она его за лапку.

Оскорбленный Колючка удалился в свою старую крепость.

— До свиданья, мама!

— До свидания, Анни! Когда ты вернешься, Сабина?

— Я, может быть, останусь ужинать… Во всяком случае, если я запоздаю, меня проводит Виорика. Не беспокойся, от меня так легко не отделаешься! Я ведь сущее наказание! Придется еще людям хлебнуть горя с такой зверюшкой, как я!

В ее голосе еще звучали задорные, шаловливые интонации прежней озорной девочки. Старшая сестра не простила ей и этого. Ей-то что! Для нее жизнь продолжается!

У дверей, прежде чем спуститься по лестнице, Ана еще раз оглядела эти стены, где осталась часть ее жизни и куда она, вероятно, никогда больше не вернется. Сабине нечего было рассматривать. Она собиралась через несколько часов вернуться.

— Мама, пусть Катинка принесет мне в комнату спиртовку и кофейный прибор. Я хочу всю ночь готовиться к экзаменам…

Она знала, что нет ничего такого, что может изменить обычный распорядок.

И она совсем по-детски сбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Елена Липан посмотрела им вслед, перегнувшись через перила. Она вздохнула по Ане. По Сабине ей вздыхать было нечего.

Она вернулась в комнату, не имевшую определенного назначения, с безобразной, старой, обветшавшей мебелью для гостиной — мебелью, когда-то принесенной ею в приданое.

Сама не понимая почему, она стала перелистывать альбом с семейными фотографиями. Вот фотографии Аны и Сабины, еще школьницами. Вот фотография ее самой с Констом, когда они обручились. Неужели такой была она когда-то, с живыми, сияющими глазами, больше похожими на глаза Сабины, чем на холодные глаза Аны? Неужели таким был когда-то Конст? Кто бы этому поверил, кто бы мог их узнать?

На улице сестры простились. Сабина стала ждать трамвая. От конечной остановки всего пять минут ходьбы до Виорики.

— Сабина! — заговорил Гуцэ Мереуцэ, взяв тонкие пальчики в свою большую, широкую руку. — Я никогда не позволял себе давать тебе советы. Я оставался для тебя чужим. Но разреши мне перед отъездом отступить от этого правила. Сабина, через три года, когда ты получишь диплом, выбери себе школу как можно дальше от Бухареста. Бухарест забирает у человека все и ничего не дает взамен.

— А что он может взять у меня? — от души рассмеялась Сабина. — Я бедная, глупая девчонка, так что никто у меня ничего взять не может.

И она помахала рукой им вслед.

Затаенная печаль, прозвучавшая в глухом голосе Гуцэ, на миг заставила ее задуматься. Он уже не показался ей тем смешным человеком, которому она при первом знакомстве дала такое определение: «Неловок, потому что явно стесняется своего длиннющего носа». Но потом она пожала плечами и легко вспрыгнула на подножку трамвая.

В конце шоссе Киселева Сабина весело соскочила, не дождавшись, пока трамвай остановится. Но, сделав несколько шагов, она пошла медленнее, радуясь ласковому солнцу ранней осени.

Наступал закат, спокойный и торжественный, каких в тот год выдалось немало.

Умирающая листва на липах стала совсем восковой. За вереницей вихрем летевших автомобилей развевались по ветру разноцветные шелковые шарфы. Дети гоняли обручи по влажному после поливки песку. Сабина подумала, что, приди она сюда завтра или через двадцать лет — дети все так же будут играть в те же игры, затевать ту же шаловливую возню. Даже не заметишь, когда они сменят друг друга. Едва уходит одно поколение, как на его место является следующее.

Сабине пришла странная, смешная мысль: вот так, с голыми коленями и вспотевшими лицами, под крылышком гувернанток, которые исподтишка награждают их тумаками, резвятся здесь будущие алчные банкиры, подслеповатые ученые, важные персоны, чванные дамы, подлецы и жертвы, счастливцы и несчастливцы завтрашнего дня.

Она улыбнулась этим промелькнувшим мыслям, которые, быть может, не так уж и забавны, как ей сначала показалось. Вот вечно так прыгают у нее непостоянные мысли с одного на другое! Мгновение спустя