Избранное - Чезар Петреску

— И ты никогда больше не начнешь? — сжала ей руку Сабина. — Я боюсь за тебя…

— Сабина, это единственная вещь, которой я теперь больше не боюсь. Ты не все знаешь… Ты не можешь даже себе представить, из какого ада я вернулась. Об этих вещах нельзя говорить, и я тебе не говорила. Впрочем, у меня есть одно наилучшее доказательство: оно здесь, в ящике; тут заперто все… все эти ужасы. Мне всегда казалось, что у меня недостаточно запасено. Они все тут! Вот и ключ! Я могла бы открыть в любой момент… Один-единственный раз. Это уступка, которую все себе делают: один, только один-единственный раз… а на следующий день это повторяется, потом опять и опять, и так — до окончательной гибели… Какое тебе нужно еще доказательство! Я вылечилась, Сабина, родная. Теперь мне отвратительна одна мысль об этом…

— Как бы то ни было, мне кажется, лучше выбросить все это… все эти ужасы, как ты говоришь… Не бери их с собой!

— Какой ты ребенок, Сабина! Да ведь если б когда-нибудь мной снова овладело это безумие, то я повсюду смогла бы достать для себя новый запас. Ты не знаешь, до каких гнусностей порока можно дойти, на какие низости становишься способным!.. Вот тебе пример. Этот призрак, каким стал князь Антон Мушат…

Виорика встала и подошла к ящику.

Пес пошел за ней и остановился, умно глядя ей в глаза.

— Я хочу совершить доброе дело, Сабина… Хорошо, что я об этом вспомнила… Я запакую все это и отошлю князю Антону. Для него уж все кончено! Он излечиться не может. Да и бесполезно было бы пробуждать его к жизни. Это было бы для него слишком ужасно… Я отправлю это ему. Пусть он не узнает, от кого и почему это прислано. Так лучше, чем если он будет их выклянчивать.

Виорика Хаджи-Иордан открыла ящик и выбросила на стол целую груду всевозможных коробочек. Серебряных и эмалевых, золотых и перламутровых.

— Как видишь, целая аптека, дорогая Сабина… Можно истребить целый пансион. Это кокаин… это тоже кокаин… все кокаин. А вот это героин. Это — самое страшное. В десять раз сильнее морфия. Действует немедленно… И после часа волшебного бреда — ужасное пробуждение, когда ты не знаешь, что ты делала, что с тобой было, на что ты пошла… Только этим можно объяснить некоторые драмы, непонятные для других. То разрушение человека, до которого докатился князь Антон Мушат… Драма в баре «Аризона», о которой писали в газетах, не объяснив все до конца… Та красивая молодая женщина всего двадцати лет, воспитанная в пансионе, которая в отсутствие мужа, уехавшего из Бухареста, оставила дома грудного ребенка и пошла с приятелем… легко понять, какого сорта приятелем… провести ночь в модном баре… в три часа ночи ее платье с блестками загорелось от искры зажигалки, как факел! И она сгорела заживо, как на костре! А тот мужчина, ее приятель, заперся в туалетной комнате и пустил себе пулю в лоб… Оба они искали рая вот в этом! — Виорика потрясла коробочкой. — И их рай закончился подобным ужасом. Этого ты не можешь знать, Сабина. Счастливица ты, что никогда этого не узнаешь!

Сабина полюбовалась филигранными коробочками, тонкой гравировкой на серебре, эмалью и инкрустациями. Открыла одну коробочку. Вторую. Ей показалось невероятным, чтобы эти остатки белого порошка на дне игрушечных коробочек могли таить в себе такую роковую силу, которая изменяет судьбы и губит жизни.

— Я соберу все это, — повторила Виорика. — Найду адрес князя Антона Мушата и пошлю. Ему не надо знать, откуда это пришло. Да я думаю, что теперь, в его состоянии, ему это и безразлично… Но я уверена, что за всю свою жизнь он, который растрачивал себя направо и налево и платил за каждое удовольствие, никогда не испытывал такого счастья, какое ощутит теперь… Ты не можешь понять, что это значит, когда у тебя нет этого порошка, а ты не можешь без него обойтись! Здесь для него, по крайней мере, на два месяца счастья. Он такого никогда не ожидал. Подарок от бывшего сотоварища, спасшегося незнакомца. Ну, я заговорила в возвышенном тоне! — добавила Виорика после паузы, во время которой глядела во тьму, оставшуюся позади.

Они снова сели на диван. Снова стали болтать о незначащих пустяках — только бы слышать голоса друг друга. Борзая уснула у их ног и легонько скулила во сне.

Сумерки заволокли комнату. Виорика зажгла единственную лампу под голубоватым шелковым абажуром.

Разговор зашел о предстоящих завтра скачках, самых больших в году. Сабина призналась, что никогда не была на скачках.

— Как! Не может быть, Сабина! — удивилась Виорика Хаджи-Иордан, которая за свою недолгую жизнь уже успела исчерпать все развлечения. — Но это просто нелепо! Дай-ка я подумаю: завтра во второй половине дня я должна навестить на прощанье скучную глухую тетушку. Я отменю этот визит. Выдумаю какой-нибудь предлог. И мы вместе поедем на скачки. Чудесно проведем время! Вот здорово! Безобидное сумасбродство на свежем воздухе — солнце, толпа, трибуна! Ты будешь сжимать кулаки и вскакивать, чтобы следить глазами за лошадью, которую выберешь… Я научу тебя делать ставки… Без этого нет никакого удовольствия! Неужели тебе до сих пор ни разу не захотелось побывать на скачках?

— Положим, и хотелось, Виорика. Но я уже давно научилась умерять свои желания… да и кто бы повел меня?

— А я-то сколько раз злилась, что мне не с кем пойти! Ну, давай возьмем газету. Посмотрим, какие лошади выставлены на завтра, и попробуем сами предсказать результаты.

Виорика принесла газету, и они с жаром принялись обсуждать скачки. Для Сабины любое удовольствие было редким, большим событием. Она посоветовалась, какое платье ей надеть завтра. И они условились, в котором часу встретиться. Выбрали подходящие шляпы. Придумали, как скрыться от трех граций — Лили, Лолы и Лулу, которые испортили бы им все удовольствие. Завтрашнее воскресенье неожиданно приобрело в бедной событиями жизни Сабины значительность памятной даты. Она по-детски радовалась, что завтра она наконец тоже окажется в числе тех привилегированных, которые дважды в неделю мчатся в машинах