Избранное - Чезар Петреску

— А ты уладил с этими газетными шавками, чтоб они заткнулись и не брехали?

— Не беспокойся!

— Сколько слопали?

— Небольшие суммы, со скидкой! По дешевому тарифу: скидка на пятьдесят процентов… Кому сейчас интересно раздувать большой или малый светский скандал накануне займа? Ведь все на нем изрядно поживятся! Государство заплатит… У всех хватает и других, более удобных развлечений. К тому же что теперь представляет из себя Липан? Ничто… Труп… Ерунда…

— Липан! — Иордан Хаджи-Иордан пустил кольцо дыма из носа. — После того как этот дурак так отравил мне жизнь, я, можно сказать, и не жалею. Пришла и ему расплата с лихвой. А Никки словно угадал мои мысли. Он такое отмочил Липану, что все Липаны и в могиле будут помнить до самого Страшного суда! Забавно то, что Никки к тому же, оказывается, болен, каналья! Так что это дело серьезное! Он меня когда-нибудь разорит, каналья!

Эпитет был произнесен тоном покровительственного возмущения, почти с восхищением.

— А мадемуазель Виорика? Когда же она теперь поедет? — спросил субъект с землистым лицом и прядью на лбу.

— Мадемуазель Виорика!.. Ох, уж эта мне мадемуазель Виорика! Кто может понять женщин? Теперь она не хочет ехать. Надоели мне ее капризы! Ведь она все лицо малому изуродовала хлыстом!

— Почему?!

— Женская истерика! Она была приятельницей девчонки Липана. Она и мне устроила сцену… Как будто нет у меня иных забот… Слушай-ка…

— Что?

— Вызови-ка своего племянника из-за границы! Как, ты говоришь, его зовут? Лазариде, а как дальше?

— Лазариде, как меня, и Никки, как твоего сына…

— Хм… Надеюсь, что он не похож на моего Никки. Если похож, то для нужного мне дела он не годится.

— Он похож на меня! — решил успокоить его на этот счет приятель.

Иордан Хаджи-Иордан повернулся на подушках и, посмотрев свысока на человека с зеленовато-желтым лицом интригана из мелодрамы, разразился хохотом.

— Час от часу не легче! Да если он похож на тебя рожей, то пусть утрется! Ты думаешь, моя дочь — вроде той девчонки? С торгов продается?

— Умом похож, а не лицом! — рассмеялся приятель. — Когда ты его увидишь да узнаешь, по-другому заговоришь, браток!

— Значит, фасонистый?

— Еще как!

— И с царем в голове!

— Еще как! Умен, как дьявол! У него — карьера! Первый секретарь посольства, завтра посланник, послезавтра посол. Блеск, говорю тебе!

— Так пусть поблещет! Пусть оставит ненадолго свою дипломатию и попросит отпуск, чтобы я на него поглядел. Посмотрим! Я в два счета оценю, чего он стоит. И если он мне придется по вкусу — ударим по рукам! Но только пусть приготовится к осаде: поухаживать там, стишки и все, что полагается. Иначе с Виорикой дело не пойдет!.. Я говорил тебе, что даже я ее больше не понимаю. И я хочу, чтоб кончилась эта история и она завела бы себе свой дом. Довольно она мной вертела! Пусть вертит кем-нибудь другим! А мне надоело…

— Значит, уговор?

— Не торопись! Уговор только в принципе и условно. Если… Если он подходит для того, что у меня на уме… И если придется по нраву Виорике… А так я не против, чтоб породниться с тобой… Сплотим ряды и объединим капиталы! Зять-дипломат — это тоже капитал по нынешним временам, когда мы клянчим займы за границей… Мы его куда-нибудь определим к месту. Послом в Лондон, в Америку, в Бельгию, где обделываются все эти дела с нефтью, прямо в центр тех монополий, с которыми нам еще надо бороться. Ибо нам еще предстоит борьба — тяжелая борьба с канальями почище этого жулика Джикэ Елефтереску!.. Но нужно, чтобы он произвел хорошее впечатление на Виорику, чтоб он выиграл сначала эту борьбу. Вот какие дела!..

Виорика Хаджи-Иордан никуда не едет. Она сидит в комнате с задернутыми шторами. Со всем запасом коробочек в туалетном ящике, чтобы иметь их под рукой. Она никому их не отослала. Теперь они нужны ей самой.

Тонкая нить, которая держала ее на поверхности, оборвалась. Она снова пошла на дно, где в остром вожделенье корчатся страшные призраки.

Она снова принялась за старое.

Она лежит в смятом серебристом платье на горячих подушках; лиловые круги расползлись по всему лицу, а на губах снова появилась старая печать, как раскрывается отвратительная язва: клеймо Иордана Хаджи-Иордана.

Борзая отползла от ее ног и забилась в угол. Пес знает, что теперь он снова не сможет угадать, схватит ли рука хлыст или протянется с лаской.

Шторы задернуты.

Ночь заперта изнутри.

Металлическая песня патефона зловеще звучала в комнате, где лежала мертвая.

Доктор Михайл Поп-Спэтарул, нахмурившись, посмотрел на стену, за которой неистовствовала песня, словно мрачный фарс чревовещателя.

— Пусть прекратят. Неужели они бесчувственные животные?

Костя не слышал.

Он смотрел на кровать с грубым одеялом, закрывавшим почти до подбородка тело той, которая, казалось, покойно спит и бледна лишь потому, что очень устала. Вот сейчас она проснется, отшвырнет противное, грубое одеяло, вскочит на ноги, сделает привычный пируэт, расхохочется своим звенящим смехом. «Напугала я тебя, Костя? Ну, давай теперь наведем здесь порядок! Здесь никогда не бывало цветов!» Но эта иллюзия теперь бессильна. И Костя Липан смотрит на недвижный труп сухими глазами, без слез. Смотрит расширенными глазами, без единой слезинки. Но в них читается, что эти глаза не забудут. Не простят.

Михайл Поп-Спэтарул отыскал перчатки, шляпу. Ему больше нечего здесь делать. Быть может, ему хотелось знать только одно, но он не решался спросить. Он думал, что ему откуда-то давно