Избранное - Чезар Петреску

взгляд и подстерегающая, крадущаяся походка вызвали в ней неясное беспокойство; такое чувство испытала она когда-то ночью, в деревне, когда заблудилась девочкой на опушке леса. Ей тогда тоже казалось, что тени людей, зверей или призраки бродят в сумерках у темной линии горизонта, затаив в себе неизвестную опасность. Она закричала:

— Никки!

— Да! Да! Сейчас приду! — ответил он, но не вернулся.

Старая дама хотела узнать весь маршрут путешествия.

Виорика забыла о гнетущем впечатлении, которое, впрочем, было не новым. Не в первый раз Никки бродил по ночам, и ее неприятно удивляла его подозрительная манера прокрадываться вдоль стен, отыскивая темные уголки, как злоумышленник…

Проводив старуху до автомобиля, она вернулась и снова спросила себя: «Где же Никки? Почему он не пришел?»

Приятели ждали его внизу. Значит, он был не с ними, как она думала.

Она бегом поднялась по лестнице, охваченная нелепым предчувствием.

И когда распахнула дверь и увидела темноту, то мгновенно поняла, что пришла слишком поздно.

Она щелкнула выключателем.

Никки вскочил и встал перед ней, свесив свои длинные руки, опустив голову и раскачиваясь на пятках, как медведь, застигнутый светом в берлоге.

Когда она схватила хлыст? Когда дотянулась до гвоздя, на котором он висел? Когда рванулась и начала бить? Кожаный ремень свистнул, до крови раскроив лицо.

— Зачем ты сделал это? А-а! Зачем ты сделал это?

Хлыст оставлял красные рубцы, а он все отступал, раскачиваясь на коротких ногах, свесив руки, не защищаясь. Попятившись до стены, он остановился. Хлыст снова опустился. И теперь рот той, что била, исказился такой же отвратительной гримасой, как и губы того, кого били: клеймо Иордана Хаджи-Иордана.

— Ты зачем это сделал? Ах, зверь! Ты зачем это сделал?

Хлыст со свистом прорезал воздух.

ЭПИЛОГ

I WANT TO BE HAPPY[80]

Лица ее не было видно.

Голубое платье — тряпка; жалкая тень девочки-подростка в лохмотьях голубого платья упала на подоконник. Над ее головой колышутся черные занавески, как два сложенных темных крыла. Так складывает крылья Черный ангел, когда отдыхает в ожидании.

Не было видно лица Сабины. Не было видно глаз.

Казалось, что она смотрит наружу. Может быть, вверх, на небо с мягким, словно мед, солнцем, какое сохранится в памяти у всех об этом сентябре. Может быть, вниз, на бурный поток людей на улице, стремящихся поскорее попасть на скачки. Как она вчера радовалась, зная, что окажется в этой веселой, нетерпеливой толпе!

Сегодня глаза уже не смотрят на этот мир. И лицо ее остается скрытым.

В этой комнате никогда не было цветов. В комнате у Кости, бунтаря племени Липанов.

Это голая, суровая комната с черными занавесками, которые закрывают стекла, словно траурная драпировка на дверях домов, где кто-то умер. В эту комнату входили только две женщины. Одна пришла однажды из тьмы и тумана. И исчезла, не оставив после себя даже имени. Другая возвращается теперь во тьму и туман. И ее еще живое имя неслышно, постепенно сотрется. На веки веков, неслышно, постепенно сотрется и не останется ничего, ничего…

Это была девушка, которая любила цветы, свет, смех. Теперь лицо спрятано в ладонях, плечи сгорблены; она уже медленно уходит во тьму и туман, откуда не возвращается никто и никогда.

Она всегда любила цветы. В этой комнате никогда не было цветов.

В соседней комнате непрерывно завывал патефон. Модная в этом году песенка повторилась уже сто раз подряд все с теми же всплесками веселого неистовства тарелок и цимбал.

Она знает эту песенку; она сама наигрывала ее на рояле не далее как вчера.

I want to be happy!

«Хочу я быть счастливой!»

Нижние жильцы уехали. Служанке осталась только одна эта пластинка. Она притащила патефон к себе наверх и теперь развлекается, прокручивая пластинку сто раз подряд…

I want to be happy!

Этой зимой она собиралась на свой первый бал. Уже придумала для себя платьице — дешевое, но все же прелестное платьице первого бала.

I want to be happy!

Сегодня ночью она была у реки. У края грязной вязкой воды, на дне которой — жестянки и кости, падаль и черви.

Она всегда любила — еще до того, как увидела и узнала, — всегда любила просторы и глубины моря; она заплывала далеко от берега и возвращалась, лежа на спине, лицом вверх, покачиваясь на волнах и глядя в небосвод. В зимние холода она любила прозрачный лед озера с блестящей изморозью. Любила легко скользить по искрящейся хрустальной глади на тонких стальных крыльях коньков.

Она решилась!.. Но ее охватил страх перед тинистым дном с жестянками и костями, падалью и червями.

Она была на железнодорожных путях, где мигают в густой тьме зеленые огоньки, бродила, спотыкаясь в путанице рельсов и проволоки. Прошел один поезд, другой…

Она всегда любила мгновение, когда поезд медленно, постепенно трогаясь со станции, уходит в горы, в города, летит через гулкие мосты, через реки, в другие страны, которых она никогда не видала и никогда больше не увидит.

Она решилась! Но содрогнулась от ужаса, вспомнив раздавленное тело в луже черной крови в ту ночь, когда поезд впервые привез их в этот город.

Она была в лесу, среди деревьев: там достаточно было пояса, чтобы труп повис на ветке в трех ладонях