Избранное - Чезар Петреску

Наше поколение настороженно следило за этим беспрецедентным в истории человечества явлением, располагая тогда только относительно верными или даже искаженными сведениями, распространяемыми теми, кто изобрел так называемый «санитарный кордон», чтобы оградить остальную Европу от опыта и идей Советского Союза. Сегодня эти подробности уже не представляют особенного значения. Достаточно отметить, что, несмотря на пресловутый «санитарный кордон», непрочный и неэффективный, ни один литератор не мог оставаться чуждым и полностью равнодушным ко всему тому, что рождалось в муках на этой шестой части света.

Подобные свидетельства современных литераторов не лишены значения подлинных человеческих документов, даже если эти свидетельства приходилось тщательно отбирать из хаотического нагромождения сведений, нарочито искаженных или просто ошибочных, и авторы документов не всегда еще правильно понимали и обобщали естественную взаимосвязь причин и следствий. Какой литератор а мыслитель не принимал, вольно или невольно, участия в этом, не имеющем себе равного, историческом событии? Кто из людей, заинтересованных в судьбе своей эпохи, ограничивался лишь пассивной констатацией событий, принятием их к сведению, забывая о самых злободневных и неумолимых законах исторической взаимозависимости, как будто бы он просто перечитывал древние анналы, повествующие о восстании римских рабов под водительством Спартака, происшедшем еще до нашей эры, или иероглифы, расшифрованные Шамполионом и Масперо, либо строки, начертанные древним Геродотом о сооружении египетских пирамид времен фараонов Хеопса, Тутмоса или Рамзеса?

Хотя люди моего поколения располагали информацией, не вызывающей доверия, они не могли не искать в ней ежедневно хоть какого-либо объяснения происходящих событий. Являются ли эти события знамением настоящего или будущего? Как было им не искать ответа, коль скоро и перед ними стояли неразрешенные вопросы, а многое они не понимали и не принимали.

В таком положении очутились после октября 1917 года тысячи и тысячи начинающих литераторов, живущих не в России. Такова была географическая и политическая обстановка. Весьма неопределенными были и идеологические воззрения этих литераторов. Они жили в ту же эпоху, но по разным традициям и укладам, в другом общественном строе и на иной стадии развития.

О действительной жизни русского народа и целях, к которым этот великий и никогда не становившийся на колени народ упорно стремился, до нас доходили лишь неясные, разрозненные, отрывочные сведения, доносимые главным образом русской литературой, главенствовавшей в общеевропейской культуре второй половины прошлого века. Мы, конечно, преклонялись перед непревзойденным и глубоко волнующим гуманизмом бессмертных русских писателей Гоголя, Тургенева, Достоевского, Льва Толстого, Чехова, Горького. Мы несомненно знали, что за ними, за страницами их всемирно известных книг, метался в страданиях закованный в цепи великий народ, обладающий неиссякаемыми внутренними возможностями и ресурсами. Ведь оттуда, из гущи народной жизни, из его истории и загубленных надежд, его мук и метаний, из бесконечных запасов его человечности и художественных способностей, черпали суть своего творчества русские писатели. Ну, а дальше?..

Ведь все эти послания были для нас туманными и малопонятными, они не предоставляли возможности познать всю глубину экономических, общественных, исторических и политических фактов жизни непокорившегося русского народа, его революционного динамизма. Мы довольствовались лишь тем внутренним откликом, который книги пробуждали в нашем сознании, не раз глубоко взволнованном и потрясенном после прочтения великих творений великой русской литературы.

Недостаточность информации болезненно ощущалась многими интеллигентами, живущими за рубежами старой России.

Только этим можно объяснить то обстоятельство, что часть европейской интеллигенции, даже та, которая преклонялась перед русскими писателями и русской литературой критического реализма, с неподдельным изумлением и явной растерянностью встретила Октябрьскую революцию и ее молниеносную победу, одержанную за «десять дней, которые потрясли мир», как писал очевидец событий, американский журналист Джон Рид.

Не хватало конкретной информации, накопленной впрок и в течение продолжительного времени тщательно и всесторонне осмысленной каждым из нас.

Недостаточно были известны географические, экономические, общественные и исторические предпосылки, не было сведений о тех глухих боях, которые в течение века подготавливали революцию и обеспечили непреклонную стойкость революционеров вплоть до конечной победы.

Действительно, все это происходило на шестой части нашей земли, но казалось, что на каком-то слишком отдаленном и недосягаемом в пространстве и времени шестом материке, хотя, по существу, и пространство и время не были столь неизмеримо огромными ни на карте, ни на листках календаря.

Кое для кого, как это явствует даже в наши дни, все это происходило и еще происходит словно на другой планете, а не только на другом материке.

Как иначе можно объяснить полное непонимание самой очевидной действительности, полное и априорное отрицание всех бесчисленных и гигантских успехов? Чем еще объяснить тупое оспаривание множества коренных преобразований, осуществленных за сорок лет непрерывных, напряженных усилий, исканий и бесспорных побед в самых различных и неожиданных областях, побед, одержанных в исключительно суровых условиях, наперекор самым зловещим коалициям, сплетениям интересов, чувствам ненависти, блокадам, вооруженным интервенциям, «санитарным кордонам», дипломатическим махинациям или коварным экономико-финансовым бойкотам?

Оставим, однако, это на совести страусов, прячущих голову в песок от вихрей самума и тупо полагающих, что таким образом они устраняют или хотя бы отодвигают угрозу. История изобилует подобными аналогиями с оборонительной тактикой страусов. Десятки и сотни раз десятки и сотни самодержцев и генералов, вождей и дипломатов, и, что еще более странно, ретивых теоретиков отмирающих систем не давали себе труда разобраться в том новом и предостерегающем, что несло наше время, тешась глупой и кичливой уверенностью в превосходстве своей проницательности. А затем внезапно их свергала и волокла в пропасть лавина общественных и политических взрывов, хороня их под могильной плитой истории, хотя в действительности гром гремел не с ясного неба, события происходили не внезапно, а подготавливались постепенно на их же глазах, которые не умели или не хотели видеть. А разве по-иному поступали и завершали свое существование империи, общественные системы, классы, высокомерные, божьей милостью, монархи со всеми своими советниками, льстецами и паразитами? Римская империя и Византия, Карл I английский и Людовик XVI французский, правление и придворная клика двух призрачных королей Реставрации в той же Франции или оба императора — Наполеон I и Наполеон III, мнившие себя диктаторами и судьями Европы, вплоть до своего низвержения в небытие.

Перечисление можно продолжить.

Октябрьская революция 1917 года ознаменовала начало самого стремительного, никогда ранее не виданного падения тронов и обветшалых политических систем. Многие из них рухнули за