Избранное - Чезар Петреску

провоевавшие долгих три года, с недоумением смотрели на румынских солдат — тщедушных и голодных, которые все еще упорствовали, пытаясь продолжать войну. А румынские солдаты, тени румынских солдат, пережившие бои под Мэрэшешти, Ойтузом, Кашином, Мунчелом и в горах Вранчи, одетые в лохмотья, какие им выдавали вместо обмундирования, истощенные недоеданием, так как интенданты румынской армии, в сообщничестве с ура-патриотическими демагогами, скармливали им полусгнивший горох, смотрели с таким же недоумением на русских солдат, которые жаждали мира любой ценой и говорили исключительно о мире, революции и республике, находясь во власти одной мысли — вернуться домой и отстоять свой мир, свою революцию и свою республику. Но немало и румынских солдат уже тогда начали правильно оценивать события и даже выступили с оружием в руках на стороне русской революции…

А как рассматривало события и что ждало от их развития гражданское население, люди, находящиеся в тылу, ютившиеся в ужасающей скученности в голодающей Молдове, истерзанной эпидемиями? Что думали интеллигенты и полуинтеллигенты, всевозможные книжники всех возрастов? На что они надеялись? Что они знали об Октябрьской революции, которая за десять дней потрясла навечно основы мира, и как они ее расценивали?

Большинство руководителей социалистического движения Румынии тяготело к позиции и воззрениям западной социал-демократии с ее оппортунизмом и реформизмом, капитуляцией и рабским подчинением интересам развязавших войну империалистов, с ее активным участием в правительствах воюющих стран.

Но в рядах нашего рабочего движения были и люди, хорошо знакомые с борьбой русского пролетариата в прошлом. Они знали Ленина и распространяли в наших краях его учение, которое открывало светлый путь в кромешном мраке тех лет. Рабочие массы это учение поняли и увидели свет. Но затем штыки хозяев стали колючей стеной между теми, кто приносил ленинское слово, и теми, кто жаждал его услышать и увидеть указанный им путь.

Вот почему очень многие оказались в полном неведении и стали легкой добычей для демагогов, что размахивали лозунгом сопротивления врагу и справедливой войны. Люди пробавлялись самыми фантасмагорическими новостями, искаженными иногда невольно, без определенной цели тем самым механизмом слухов, который издавна делает из мухи слона. Иногда они попадали на удочку сообщений, специально фальсифицированных телеграфными агентствами, заинтересованными в том, чтобы сегодня например, представить реальные события как малозначительную, бесплодную авантюру, обреченную на верный провал в ближайшие двое суток, а назавтра — охарактеризовать те же реальные события как «наглую узурпацию подлинной революции», происшедшей в России в феврале того же года, «узурпацию, которую русский народ и русская армия несомненно ликвидируют». На третий день реальные события характеризовались как деморализующий и разлагающий маневр, замышленный генеральным штабом германских завоевателей, а назавтра все те же реальные события уже превращались в дьявольскую и сенсационную инсценировку вражеской разведки, которая замаскировала своих агентов-шпионов, то есть офицеров генерального штаба, придав им облик старых, испытанных бойцов революции. Абсурдность этих топорных и уже давно скомпрометированных версий сегодня слишком очевидна, чтобы теперь им хоть на малую толику поверил кто-либо, обладающий крупицей здравого смысла.

А тогда очень многие из нас принимали эти небылицы на веру. Ведь у нас не было достоверных сведений о положении и боях в России, о существующих там политических партиях и их программах, и потому мы не могли, хотя бы интуитивно, постичь, как следует разобраться в деяниях Октябрьской революции и осознать ее историческое значение. Разве могли мы вылущить хотя бы микроскопическую долю правды из хаотического нагромождения всевозможных слухов?

Я вспоминаю, да, я вспоминаю все, будто это было вчера. Что значили для многих из нас названия партий и фракций, концепций, группировок и программ, имена отдельных людей, руководителей и генералов, министров и бывших министров, ловцов в мутной водице и непреклонных борцов за дело революции, призраков прошлого и вестников будущего? Разве мы знали, что собой представляли флегматичный князь Львов и болтливый адвокат Керенский, заговор генерала Корнилова и театральное самоубийство генерала Крымова, эти то и дело распускаемые Думы и Советы рабочих, таинственные кадеты и эсеры, большевики и меньшевики, Милюков и Маклаков, — и должен сказать правду, — Ленин и Свердлов? Кем были, по существу, министр Протопопов, этот мечущийся параноик, или баснословное ничтожество — председатель совета министров Штюрмер? Кто такие были свирепые черные сотни, периодически организовывавшие погромы, и, наконец, что за цели преследовал террорист и авантюрист Борис Савинков?

Для многих моих современников, наблюдавших события на расстоянии, все это сливалось в хаотической неразберихе апокалипсических низвержений, как и события им предшествовавшие, напоминавшие скорее сенсационные измышления бульварного чтива, чем действительность, и подготовившие таким образом благоприятную почву для принятия на веру самых чудовищных вымыслов. Все ведь происходило после истории с Распутиным, который помыкал царем и царицей, после того, как похотливый сибирский старец снимал и назначал министров, ставя свою корявую подпись на простом клочке бумаги, после зловещей и столь неправдоподобной роли, которую он в течение нескольких лет играл во внутренней и внешней политике России, после его убийства князем Юсуповым, одним из великих князей, и пресловутым глашатаем самодержавия и массовых преступлений Пуришкевичем, — убийства, сопровождаемого мелодраматическими перипетиями, будто позаимствованными из детективного фильма, который и сегодня вызвал бы зависть голливудских сценаристов.

Неудержимое воображение людей, не утруждающих себя какой-либо проверкой и лишенных малейшей конкретной и правдивой информации, автоматически прибегает к дешевым и внешне оправданным историческим аналогиям, пытаясь найти какое-то объяснение происходящим событиям. Это воображение проводило параллель между прелюдией к русской революции и прелюдией к революции французской, находя близкое сходство в симптомах идентичного вырождения монархии — тождественные роковые влияния, оказанные королевой Марией-Антуанеттой, австрийкой по происхождению, на безвольного Людовика XVI, и мистически экзальтированной царицей Александрой Федоровной, немкой по происхождению, на безвольного и безличного самодержца Николая II. Проводилась аналогия и между властью, завоеванной такими авантюристами оккультных наук и каббалы, предсказателями по звездам, как самозванец граф Сен-Жермен, как вульгарный проходимец Жозеф Бальзамо, прозванный Калиостро, при дворе Людовика XVI, как мнимый ясновидец и магнетизер Филипп или, наконец, как бородатый и похотливый, мнимый святой чудотворец Григорий Распутин, который полновластно распоряжался и вершил все при дворе царя Николая II, приводя в экстаз и упоение царицу Александру.

Несомненно, подобные параллели и аналогии несерьезны. Можно подумать, что обе революции, хотя между ними прошло почти полтора века, имели одну и ту же подоплеку и привели к одним и тем же последствиям. Будто бы за этот промежуток времени в сознании людских масс ничего нового не зародилось и на свете ничего не произошло. Будто исторические