Избранное - Чезар Петреску

События гражданской войны. Ликвидация всевозможных белых армий и интервентов: Корнилова и Алексеева, Каледина и Скоропадского, Краснова и Мамонтова, Деникина и Колчака, Юденича и Врангеля, гетмана Семенова и барона Унгерна, банд Петлюры и Махно, свирепствовавших от Дальнего Востока и Полярного круга до Кубани и Кавказа. Постепенное освобождение всей территории страны и пробуждение к новой жизни народов, населявших окраины бывшей царской России и обреченных ею на колониальную эксплуатацию, отсталость и мрак невежества. Первые шаги на пути восстановления и налаживания народного хозяйства. Затем планирование великих строек, чтобы ликвидировать вековую отсталость и нагнать упущенное время во всех областях жизни — экономической, общественной и политической.

Сегодня все это уже принадлежит истории и легко понятно в своем последовательном развитии.

Но для многих из нас, далеких свидетелей событий, происходивших в Советском Союзе, история этой шестой части земного шара продолжала оставаться весьма туманной и хаотичной, не только из-за «санитарных кордонов», воздвигнутых стратегией дипломатии и милитаризма. Это происходило от несметного множества причин, которые рассеивали и распыляли наше внимание, переключая его на другие события и факты. Крушение германской империи и империи габсбургской, торг на Версальских переговорах о мире, приведший к новой перекройке границ и зон влияния в соответствии с интересами победившего монополистического лагеря. Разочарование и отчаяние бывших фронтовиков, которые ранее тешились иллюзией, что благодаря их жертвам наступит новая эра мира и сотрудничества между народами. Финансовое и экономическое разорение. Забытая сегодня страшная эпидемия испанки, разросшаяся до размеров средневековой чумы, опустошавшая Европу, истощенную годами лишений и голода. Она унесла двадцать миллионов жертв, то есть больше, чем первая мировая война. Все это, вместе взятое, обусловило тот психологический процесс, вследствие которого внимание отвлекалось от «таинственной русской души», превратившейся в «таинственную советскую душу», что продолжала формироваться где-то далеко, на шестой части света, на другом материке, в Евразии.

Шли годы, и я, в редкие минуты покоя и размышления, как каждый любитель книг, обращался к свидетельствам очевидцев — к путевым заметкам и воспоминаниям, чтобы хотя бы таким образом, с опозданием, восстановить картину события, происшедшего на наших глазах, но, несмотря на это, такого же далекого, как восстание Спартака или времена пирамид Хеопса, Тутмоса и Рамзеса.

Но и эти попытки были тщетными, хотя к немногим книгам и публикациям советских авторов, которые очень редко проникали тогда в Румынию во французских переводах, в моей библиотеке прибавилось около сотни томов воспоминаний, написанных очевидцами из другого лагеря. Однако из книг этих нельзя было извлечь ничего ценного, даже отсеивая всевозможные любовные истории, их заполнявшие, и субъективные оценки, как удавалось, например, на основании мемуаров Сен-Симона, кардинала Реца или непревзойденных «Замогильных записок» Шатобриана восстановить историческую обстановку Фронды, эпохи Людовика XIV, или целых трех исторических событий — Французской революции, диктатуры Наполеона I и Реставрации. Я имел дело с убогими воспоминаниями, написанными убогими людьми, с помощью самых тусклых чернил, соответствующих тусклому облику их авторов: Александр Керенский и сэр Джордж Бьюкенен — посол Англии в Петрограде, Извольский и Морис Палеолог — посол Франции, Родзянко и Сазонов, Локкарт — консул Великобритании в Москве и Анна Вырубова, пресловутая фрейлина царицы и поклонница не менее пресловутого Распутина; воспоминания царя Николая II и несметного числа генералов, бывших министров, дипломатов, главарей охранки… Стоит ли… Audiatur et altera pars?[84] А какой смысл выслушивать и что можно узнать от людей, которые не хотели или не могли осмыслить, на каком они свете живут, вместе с каким миром ушли в небытие?

Сегодня эти книги хранятся в моей библиотеке главным образом как документы человеческой глупости, а не как исторические свидетельства. Возможно, именно в этом плане я иногда использую их в своих дальнейших заметках.

Говорят, что две с половиной тысячи лет тому назад эллинский философ Гераклит Эфесский будто бы воскликнул:

«Все течет, все изменяется. Невозможно дважды войти в одну и ту же реку».

И еще говорят, что один из его учеников отважился поправить его:

«Нет, учитель, он ее не переплывет даже один-единственный раз, так как, пока пловец достигнет второго берега, река уже не та. Она другая…»

Как не вспомнить слова Гераклита и реплику его ученика, когда мы окидываем мысленным взглядом и восстанавливаем в памяти путь, пройденный Советским Союзом за четыре десятилетия?

Достижения, которые еще вчера изумляли одних и яростно опровергались другими, теперь уже дело прошлого. На очереди новые, стремительно сменяющие друг друга успехи. Перевыполнение планов является органическим законом всех этих побед, основным законом жизни. Ежедневно делается шаг вперед в какой-либо новой области. Вот ключ к «тайне советской души», которая занимала и изумляла сорок лет тому назад часть моего поколения, живущего в Румынии. К сожалению, кое-кто из этого поколения застыл на месте, оказавшись не в состоянии что-либо увидеть, понять или оценить.

Для характеристики подобных личностей мне придется прибегнуть к вздохам и стенаниям иного толка. На этот раз я обойдусь без цитат из Гераклита, а воспользуюсь мемуарами одного дипломата, а именно — посла Франции в Петрограде в 1917 году Мориса Палеолога. К моменту отъезда из революционного Петрограда он завершил три тома своих воспоминаний следующими мрачными и горестными строками, которые стоит процитировать:

«Бросая последний взгляд назад, я повторяю горестные слова несчастного юродивого из оперы «Борис Годунов»: «Лейтесь, лейтесь, слезы горькие… Плачь, плачь, душа православная… Скоро враг придет, и настанет тьма… Темень темная, непроглядная. Горе горькое Руси… Плачь, плачь, русский люд… Голодный люд…»

То, что никто не пророк в своем отечестве, известно давно. Но когда проницательный и здравомыслящий дипломат начинает заниматься пророчеством в чужой стране, он оставляет далеко позади себя всех убогих духом на свете, которым, а это уж верх наглости, он в своем горестном и благородном «милосердии» еще находит возможность сочувствовать.

Это пророчество, написанное черным по белому для последующих поколений и столь бесспорно опровергаемое ежедневно и ежечасно на протяжении четырех десятилетий огромными успехами Советского Союза, не отражает ли оно умонастроение большого слоя людей и не заставляет ли краснеть от стыда множество других подобных прорицателей? Не является ли оно в своем скудоумии отказом от признания очевидности, к которому пропагандисты