Избранное - Чезар Петреску

Она всегда любила леса с их душистой прохладой, с упругими прыжками белки, перелетающей с ветки на ветку.

При свете огромной, незнакомой луны пролетела, снявшись с ветки, сова на мягких крыльях. Пролетела зловещая, освещенная круглой луной, как на страшной картинке из детских сказок с упырями, развалинами и призраками; эти книжки пугали ее, когда она была ребенком, и она бросала их, чтобы убежать к играм, на солнце, к свету, смеху, к песням и жизни. К жизни, которая звала и бесконечно обещала.

Она решилась! Но испугалась глаз, выеденных муравьями, и лилового языка, дразнящего луну.

Все, что она любила, отринуло ее. Всюду, где она побывала, все стало безобразным, неприветливым. Не таким, каким она это знала и любила. Все ей чуждо, все ее отвергает. Когда же все изменилось, господи, когда? Что она им сделала, чем она перед ними виновата, что все стало вдруг враждебным, мрачным? Усталые ноги подкосились, руки бессильно упали. Руки, воздетые к небу и равнодушным звездам с мольбой — дать ей последние, страшные силы.

«Я всегда бью сюда!»

И тогда в ней блеснула мысль о черном плоском оружии, которое лежит здесь, в ящике. Воспоминание о прикосновении к виску холодного, круглого дула, которое она тогда отвела с испугом и, быть может, с предчувствием: «Я всегда бью сюда!»

Эта мысль, это воспоминание пригнали ее сюда, от всего того, что не захотело сжалиться над ней и принять ее в свое лоно. Это вело ее на слабеющих ногах по улицам, по ступенькам лестницы до голой комнаты, которая ждала и приняла ее. Даже дверь не была заперта на ключ, чтобы воспрепятствовать ей. Она нажала на ручку, легонько толкнула, открыла и вошла.

«Я всегда бью сюда!»

Да, эта голая комната, в которой никогда не было цветов, ждала ее.

Теперь лица ее не было видно.

Голубая тряпка, брошенная на подоконник.

Занавески над ее головой сложили темные крылья. Так складывает их Черный ангел, когда является на зов и выжидает.

I want to be happy!

Она отошла от окна, из-под черных крыльев занавески. Но лица ее по-прежнему не видно. Нет у нее больше живого лица.

Вот и кровать с грубым одеялом. Казарменная железная койка.

В этой комнате никогда не было цветов. На столе — лишь вынутый из ящика маленький револьвер, черный, плоский. Игрушка смерти.

Она за всю свою жизнь не раздавила и муравья. Как и брат ее, бунтарь, обладатель смертоносной игрушки, она за всю свою жизнь не раздавила и муравья. Так мила, так дорога и священна была для нее жизнь! Ведь предстояло еще столько увидеть, столько почувствовать, сказать, пережить в этой жизни, которая даруется тебе, чтобы прожить ее один-единственный раз во всей вселенной, так же как и жалкому муравью, раздавленному под каблуком! Для чего же тогда она отшатнулась с таким ужасом, когда Костя в шутку приставил к ее виску холодное круглое дуло?

Приставил и сказал в шутку: «Я всегда бью сюда!»

Жизнь не игрушка. И смерть тоже.

Вот и сейчас сталь так холодна! Совсем как тогда. Она согревает ее в руке, у груди, кровью своей жизни, которая вот-вот оборвется…

Койка с грубым одеялом и жесткой подушкой, как в казарме.

Когда ты смирно улеглась на грубое одеяло, подложив под голову жесткую казарменную подушку, готовясь к долгому, спокойному сну, когда ты смотришь на потолок, чтобы собраться с последними мыслями перед этим сном без сновидений, какими странными кажутся затуманивающемуся взору пятна сырости наверху, на штукатурке! Они похожи на карту из школьного атласа, которую срисовывала себе в тетрадку школьница в черной сатиновой форме с накрахмаленным воротничком, школьница с влажно блестящими глазами, черными, как галоши «Треторн». Существовала ли когда-нибудь на самом деле тогдашняя школьница?.. Может быть, все это — только чудовищный сон? Может быть, она заснула у себя дома и ей снится, что она лежит на этой кровати в комнате, где никогда не было цветов?.. Что это за географическая карта наверху? Очертания кораллового атолла в тропическом море, которое коварно завлекает тебя… Нет, это не сон! Хватит.

В этой комнате никогда не было цветов.

Не надо в висок. Сюда, под грудь, где горячо и часто бьется сердце. Она не раздавила и муравья. Но теперь рука ее не дрожит.

I want to be happy!

…И это все?..

Иордан Хаджи-Иордан сел в автомобиль; в своем клетчатом костюме он был похож на американского туриста, ставшего миллиардером после того, как в юности работал на угольной шахте.

Он закурил толстую сигару. Без огромных усов ухмылка его, открывающая могучие белые зубы, кажется еще более жестокой. Непонятно, смоется ли он или собирается укусить.

Когда автомобиль тронулся, он поднял стекло, отделявшее салон машины от шофера, и обратился к своему приятелю с землистым лицом и тощей прядью волос, свисающей на лоб:

— Хорошо, что покончили с этой неприятностью! Прямо тебе скажу, задала-таки она мне жару!

— Еще бы! — подтвердил тот. — Только отделались от одного скандала, а тут тебе другой. Из огня да в полымя.

— Вот именно!.. Хорошо, что я ему заранее выправил паспорт. Все равно он собирался через несколько дней ехать вместе с Виорикой. Сегодня утром я посадил его в поезд и отправил. Через год, когда он вернется, все уже будет давно и окончательно забыто.

— Разумеется! — согласился приятель. — Бухарест — город беспамятный.

— Тем лучше для нас! — ухмыльнулся Иордан Хаджи-Иордан. — Что бы мы делали, если б они еще и помнили? Туго бы нам пришлось. Нам бы все обходилось вдвое и втрое дороже…

После паузы, перекатив толстую гаванскую