Избранное - Чезар Петреску

юстиции. Мягкую, инертную, вялую, как тряпка, руку, хотя у Иордана Хаджи-Иордана были такие каменные кулаки, что он мог бы свалить быка одним ударом. Рука его шлепнула ладонь министра, как мокрая тряпка. Министр потряс ее с такой энергией, словно хотел выжать.

Бандит даже не посмотрел на него. Он уставился в потолок.

— Ну, все в порядке, друг Иордан! Готово! Дело окончательно прекращено! — возвестил радостный и бесконечно счастливый Джикэ Елефтереску. — Теперь давай мириться, старый добрый приятель!

— А я и не считал, что воюю с тобой.

— Это была глупость, признаюсь, глупость, к которой меня вынудили, — уверял Джикэ Елефтереску, в свою очередь усаживаясь в кресло напротив и тоже закуривая сигару, только размером поменьше. — Если бы я был большим пройдохой…

— Если бы! — покачал головой Иордан Хаджи-Иордан, достаточно красноречиво выражая этим свое неверие в способности министра — славного малого к крупному плутовству. — Вот именно! Если бы… Только вот не получилось…

Сочтя более удобным и осторожным не обращать внимания на реплику, Джикэ Елефтереску продолжал говорить, придерживаясь испытанного плана своих адвокатских речей. Он стал выстраивать целую цепь аргументов, звено за звеном, в уверенности, что, когда он дойдет до конца, все сомнения и подозрения будут полностью рассеяны:

— …если бы я был большим пройдохой, каким меня изображают иные, то я сказал бы тебе, что мною руководили высшие интересы страны! Родина, долг, ответственность и прочий тарарам! Но это, дорогой мой, годится для газет. Для публичных собраний, для говорильни в парламенте, для трибуны… Болтовня! Вздор! С тобой я обязан быть искренним, каким был всегда. И искренне признаюсь тебе, что вовсе не высшие интересы государства заставили меня принять те нелепые меры, которые… Ты достаточно хорошо знаешь, что у меня тоже был хозяин, и тебе известно, кто это… хозяин, который меня принудил… Что я мог сделать?.. Хочешь не хочешь — барину надо подчиняться. Как я ни пытался сопротивляться — бесполезно. Тогда я и дал ход делу… так… только для формы, сохраняя возможность отступления. Я ведь хорошо знал, что все равно дело не дойдет до конца и разрешится само собою… Бедняга шеф, господь его прости, непрерывно давил на меня! У нас с ним было много столкновений, конфликтов, вплоть до крайне резких! Все напрасно! Он уперся: нет, нет и нет!.. Умен, честен, крупный политический руководитель, хороший организатор, да что толку! Упрямство было его главным недостатком: когда он лез напролом, его никто не мог остановить. Ну и вот… Он выискал себе и подходящее орудие — человека с ограниченным кругозором, инквизитора, тупицу и маньяка Липана. Люди думают, что это я его подыскал. Я? Да разве я — сумасшедший или совсем одурел, чтобы искать лишнего повода для ссоры? На самом деле это шеф мне его навязал… Возможно, а вернее, определенно, Липан получал конфиденциальные инструкции непосредственно от шефа, через мою голову. Иначе как бы он посмел мне сопротивляться, почему чувствовал себя достаточно сильным, чтобы мне не подчиняться?.. А теперь, когда он лишился поддержки, то тотчас же полностью сдался. Если бы ты слышал, как он звонил мне по телефону, тебя охватило бы отвращение. Отвращение к этому угодничеству, к трусости и человеческой гнусности! Блеял, как ягненок на бойне!.. А через час явился с досье и с заключением о прекращении дела. И снова лебезил: «Да, господин министр! Так точно, господин министр! Будьте здоровы, господин министр! Желаю здоровья, ваше превосходительство, и прошу простить меня!» Противно, друг Иордан, противно! Среди каких подлецов и трусов мы живем!.. Досье и заключение о прекращении дела здесь на столе, в твоем распоряжении. Хочешь посмотреть?

Иордан Хаджи-Иордан невозмутимо попыхивал своей сигарой размером с кукурузный початок и пускал к потолку облака клубящегося дыма, следя глазами за тем, как они поднимаются, завиваются спиралью, редеют и рассеиваются. Утонув затылком в мягкой спинке кресла и перекинув ногу через подлокотник, который застонал под тяжестью его тела, он даже не соизволил перевести взгляд на говорившего и, казалось, не слышал его слов, не хотел придавать им никакого значения.

Внезапно он с усилием выпрямился, сбросил ногу с подлокотника кресла, положил сигару на край пепельницы и, упершись огромными кулаками в стол, поглядел собеседнику прямо в глаза:

— Послушай, Джикэ! Зачем я сюда пришел: для собственного удовольствия, из любви к тебе, что ли? Не ты ли меня сюда позвал?

— Я, конечно, я!

— Это ты воспылал ко мне любовью! Тебе обязательно понадобилось меня видеть, не так ли?

— Так.

— А для чего именно?

— Тебе ведь сообщили, для чего именно считал я необходимым увидеться. Для окончательного выяснения… Я тебе объяснил, каково было положение тогда; позволь же мне объяснить теперь, каково новое положение, которое… понимаешь… положение не окончательное, но которое…

— Брось, Джикэ! Хватит заикаться! Ты говорил достаточно и устал. Дай теперь я скажу. Бандит будет тебя судить.

— Если ты так ко мне относишься…

— Отношусь так, как ты этого заслуживаешь. Ты что же воображаешь, Джикэ, я сюда явился от нечего делать, чтобы слушать твои враки, как те дураки, что тебе аплодируют? Нужны мне твои извинения и объяснения! Я их у тебя не просил, да и не ждал их от тебя. Но если ты считаешь это необходимым, почему ты не ведешь себя со мной открыто и честно? К чему сваливаешь вину на покойного?.. Говори начистоту, коротко и ясно!.. Это была твоя игра! Но не вышло у тебя… Не вышло потому, что и у меня была своя игра, посильней твоей. И признайся честно: увидев, что твое дело не выгорело, ты в последний момент образумился. Понял, что действовал неверно с самого начала… Ошибся, братец, давай это дело зачеркнем! Вот и все! Я ждал, что ты будешь говорить именно так. А чего ты ходишь вокруг да около? Я пришел с другой задумкой и не собираюсь слушать небылицы, которые ты несешь; они начинают меня злить и оскорблять…

— Да разве я хотел оскорбить тебя, друг Иордан! Наоборот!

— Придержи язык! Молчи! Теперь говорю я… Я оскорблен, ибо твоя болтовня