Избранное - Чезар Петреску

— Здравствуй, Костя!

Он сказал только это. И остановился на пороге.

— Здравствуй, папа!

Костя не спеша поднялся со стула у железной печки, в которой тлела кучка сожженных бумаг; голос его прозвучал отчужденно.

Они не протянули руки друг другу, Костя не предложил отцу присесть. Константин Липан устроился на краешке железной кровати, положив шляпу на колени. Он никогда не представлял, что будет чувствовать себя таким чужим и неловким, встретясь с собственным сыном. Костя заметил, что отец еще больше сдал и воротничок слишком широк для его исхудалой шеи. А Константин Липан увидел, что глаза Кости еще больше запали под упрямым нахмуренным лбом с резкими складками меж бровей.

Генеральный прокурор заговорил.

Заговорил, с самого начала понимая, что натолкнется на каменное сопротивление, которого ничто не сможет поколебать.

Костя вскинул удивленный взгляд, только услышав про покушение. Значит, «тот» сдержал слово! Костя узнал его руку. Две пули в висок. «Я всегда бью сюда». «Тот» сдержал слово, а он, Костя Липан, в это время сидел в убежище, ожидая ареста, который заранее драматизировал с фанфаронством балаганного революционера! Хотя Костя не признавал таких методов, понимая, что этим ничего не добьешься, а лишь вызовешь волну репрессий, он все же не мог не испытать странного восхищения. «Тот», по крайней мере, на что-то отважился! Что-то совершил! Сдержал свое слово!

— Убийца скрылся, — продолжал Константин Липан. — Но, надеюсь, ненадолго… Бежать он не сможет…

— Этого человека никто никогда не схватит, — проговорил Костя.

— Откуда ты знаешь? Ребяческое заблуждение! Таких людей всегда ждет один неизбежный конец.

— Этот не таков! Я с ним знаком, знаю, что он кончит не так.

Константин Липан поник головой; угроза оказывалась еще более тяжкой, чем ожидал он, идя сюда. Если Костя действительно знаком с убийцей, то розыски обязательно приведут и к сыну. Он будет раздавлен, как букашка, под пятой такого человека, как тот, с кем он говорил только что по телефону.

Он решился:

— Костя!.. Забудем все, что было…

— Мне нечего забывать…

— Я прощаю тебя за…

— Я не нуждаюсь ни в каком прощен ли…

— Пойми, Костя, под угрозой долгие годы твоей жизни. Быть может, вся твоя жизнь.

— Я совершеннолетний. Я сам распоряжаюсь своей жизнью.

— Костя, есть средство… Уйдем отсюда, пойдем со мной домой. У меня никто тебя искать не станет… Не посмеют… А потом я найду для тебя возможность уехать… Скрыться, пока не забудут…

— Папа, когда я был ребенком, ты учил меня не пугаться своих проступков и уметь отвечать за них.

Константин Липан еще ниже опустил голову.

Наступило молчание. Снизу, с улицы, донеслись пронзительные выкрики газетчиков, возвещавших об экстренном выпуске.

Константин Липан сделал еще попытку.

— По крайней мере, не говори, что ты знал этого человека. Этого убийцу… Или скажи, что тебе было неизвестно, кто он и каковы его намерения… Можешь сказать, что он ввел тебя в заблуждение… Показался тебе безобидным, каким его все считали…

Костя спокойно проговорил, глядя отцу в глаза:

— Папа, когда я был ребенком, ты учил меня никогда не лгать. И я не лгал. Тяжело мне учиться этому теперь, И от тебя.

Константин Липан не снес взгляда сына.

— Это твое окончательное решение? — спросил он, отводя глаза.

— Нет ни первоначального, ни окончательного решения. Есть одно-единственное. То, которое согласуется со всем тем, чему ты меня учил когда-то, когда я был маленьким.

Оба одновременно встали. Константин Липан подумал, что если бы разговор кончился иначе, то он ушел бы отсюда с облегчением, но в этом облегчении был бы горький осадок. И он не смог заглушить в себе, в тайной, скрытой глубине души гордость, даже благодарность за то, что в этот час Костя говорил с ним именно так, а не иначе.

— Будь здоров, Костя!

— До свидания, папа!

На этот раз они пожали друг другу руки. Быть может, Косте хотелось прижаться лбом к губам отца; быть может, и Константину Липану хотелось прижаться сухими губами ко лбу сына.

Но обоих удержала гордость и, может быть, и другое, менее суетное чувство.

Спускаясь по лестнице, Константин Липан увидел вывеску рекламной конторы.

Он вошел и попросил провести его к телефону.

— Я генеральный прокурор. Будьте любезны… Мне нужно сообщить нечто важное министру юстиции.

— Понятно, господин генеральный прокурор! — проговорил какой-то рыжий юноша в очках, жадно читавший экстренный выпуск. — Пожалуйте сюда! Понятно, с этим ужасным покушением…

И он почтительно и деликатно удалился.

— Алло! — проговорил Константин Липан в черную эбонитовую трубку. — Алло! Это господин министр юстиции?.. Да, да! Говорит генеральный прокурор Липан… Я звоню как раз по этому делу… Я обдумал и пришел к заключению, что вы были правы… Разумеется, господин министр!.. Совершенно точно, господин министр, как вы меня просили. Пусть будет по-вашему, господин министр!

По лестнице от рекламной конторы спустился и вышел на Каля-Викторией человек, еще больше ссутулившийся, с потухшими глазами и с каким-то виноватым, молящим взглядом, избегающим чужих взоров. Сгорбившийся человек в черной одежде, с неуверенной походкой, мгновенно затерявшийся в потоке людей, которые спешили, бежали, толкались, пихались, сталкивались, спотыкались, кричали, жадно рвали газеты из рук продавцов, чтобы поскорее узнать все новые и новые подробности относительно ужасного убийства. Какие меры приняла полиция? Что предприняло правительство? Что произойдет завтра? Кто станет новым председателем совета министров?

Дом, принадлежавший господину министру юстиции Елефтереску, сверхпопулярному доброму