Избранное - Чезар Петреску

К нему она и шла теперь.

Быть может, происшествие той ночи было пророческим предзнаменованием. Он сильной рукой спас их тогда от опасности. Он и сейчас сможет такой же твердой рукой защитить Костю. Он даст ему совет, поможет где-нибудь укрыться, убедит его, что ждать исполнения угрозы сидя сложа руки — напрасная бравада. Быть может, есть еще более серьезная и неотложная необходимость: помешать Косте совершить бог знает какое безумие. Для чего Костя все время возится с этим ужасным револьвером? «Я всегда попадаю сюда». Он словно загипнотизирован смертоносным оружием!

Сабина еще ускорила шаги.

В ее воображении проносились кровавые сцены вроде тех, что показывают в кинофильмах: зловещие логовища заговорщиков, еще более зловещие шпионы, которые рыскают в ночи с револьвером в руках. Дверь в мансарде заперта… Ее требуют отворить: раз, другой, третий. Плечом высаживают дверь. Костя, облокотившись на стол, спокойно посылает одну пулю за другой вплоть до последней…

Она вихрем взлетела по лестнице редакции мимо красных афиш, на которых огромный кулак дробил ничтожных человеческих букашек: «Воля»! Читайте «Волю»! «Воля» непреклонно выражает волю молодого поколения!»

За четыре года «Воля» успешно закрепила не столько непреклонную волю поколения, сколько главным образом свое не менее непреклонное право на жизнь. Из бедной, но задиристой газетки, приютившейся в трех комнатках на задворках «Универсула» в отплату за известные, с лихвой окупившиеся услуги, «Воля» превратилась в весьма влиятельный ловкий печатный орган, которого побаивались и с которым заигрывали деятели всех партий. У газеты было теперь свое помещение и целая армия репортеров, а в приемной вечно теснилась толпа всякого рода неудачников. Так сбылось загадочное предсказание Мирела Альказа о том, что независимость — вещь весьма ценная, которая продается очень дорого.

В эту просторную, внушительную залу ожидания, все же слишком тесную для оравы просителей, провели и Сабину.

— Господин Ион Озун на совещании у господина директора. Как о вас доложить?

Сабина написала свою фамилию на листке бумаги и стала дожидаться, сев рядом с непризнанным изобретателем, лысым, бородатым гномом с выпуклым лбом. Изобретатель вежливо отодвинулся на край скамьи. Он покорно сидел в этой ожидальне, как ждал много дней и много лет подряд повсюду, веря, что найдет когда-нибудь того, кто его выслушает. На его круглой блестящей лысине торчали редкие волоски, светившиеся, словно серебряный нимб, в лучах солнца, лившихся в окно. Он чувствовал себя в своей стихии во всех залах ожидания, где на скамьях сидели посетители, кряхтя, вздыхая, посматривая на часы, по три-четыре раза перечитывая одну и ту же газетную страницу и вздрагивая каждый раз, как отворялась дверь. Быть может, он уже забыл, чего просит, на что надеется. Каждое утро он уходил из дома и каждый вечер возвращался к своим планам и расчетам в свою лабораторию, обойдя все приемные Бухареста. И, быть может, он, сам того не зная, философски носил с собой из приемной в приемную последнее, самое ценное свое изобретение: эликсир терпения.

— Пожалуйте, барышня! Господин Озун вас ждет.

Сабина пошла вслед за швейцаром.

Изобретатель с серебряным нимбом волос не удивился и не возмутился, что люди, пришедшие позже него, проходят раньше. Напротив, нарушение этого незыблемого порядка изумило бы его.

Репортеры и новички-редакторы в зале восхищенно прищелкнули языками:

— Ловкий браконьер наш Озун! Всегда ему попадаются птички экстракласса! Сами лезут в западню!

— Присядьте, барышня. Я к вашим услугам.

Ион Озун пододвинул ей стул напротив письменного стола. Теперь у него был именно такой письменный стол, о котором он мечтал, с телефоном и кнопками различных звонков.

— Разрешите мне прежде всего представить вам нашего директора господина Мирела Альказа.

Мирел остался специально для того, чтобы узнать, что понадобилось у них в газете дочке генерального прокурора.

Он знал о конфликте между Константином Липаном и министром по поводу нефтяной компании «Иордан Хаджи-Иордан».

Джикэ Елефтереску даже просил его подготовить атмосферу для предстоящего прекращения этого дела. И дал понять, что ему отнюдь не будут неприятны прозрачные намеки на чрезмерную ретивость некоторых судейских чиновников, одержимых манией преследования и своими придирками бросающих тень на репутацию трудолюбивых, энергичных людей, которые способствуют процветанию финансовых и промышленных предприятий в то время, когда кредиты страны так поколеблены. Иордан Хаджи-Иордан, в свою очередь, обеспечил себе благосклонность «Воли» через желтолицего субъекта, своего нынешнего неразлучного наперсника и посредника, который с макиавеллиевской жестокостью предъявил Джикэ Елефтереску условия примирения.

Поэтому генеральный прокурор не мог рассчитывать на слишком благожелательные статьи в «Воле».

Сабина посмотрела Иону Озуну прямо в глаза. Как смотрела всегда. Она не узнала этого молодого человека, одетого по последней моде, с приглаженными напомаженными, укрощенными волосами вместо прежних романтически растрепанных кудрей.

Она почувствовала, что разговаривала бы по-иному с тем, прежним Озуном, более грубым, но и более простым и приятным, с его богемными замашками.

Но того, другого, более не существовало!

— Господин Озун, я знаю, что вы — друг моего брата Кости. Я пришла относительно его…

Сабина запнулась и, прищурив длинные ресницы, покосилась на Мирела Альказа.

Директор «Воли» понял и стал прощаться.

— До свидания, мадемуазель! Прежде чем уйти, я хочу заверить вас, что наша газета всегда и во всем в распоряжении дочери генерального прокурора и сестры прелестной госпожи Анни Мереутца! Дорогой Озун, когда закончишь, зайди ко мне… — С порога он обернулся и конфиденциальным тоном добавил: — Я должен предупредить вас, мадемуазель. Не слушайте его комплиментов! Озун — самый страшный браконьер у нас в редакции. Охотится на чужой территории и особенно на запретную дичь. Для него нет ни законов, ни страха божьего, имейте в виду!..

Ион Озун хихикнул в восторге от самого себя и от этой завидной репутации, взял сигарету, предложил закурить и Сабине и удивился ее отказу.

Он позвонил.

Спички у него были, но он не мог