Избранное - Чезар Петреску

— Почему ты не хочешь слушать, Костя? Сделай это для мамы. Ты знаешь, я никогда не шла против твоей воли. Ты сказал мне, чтоб я никогда не искала тебя. И я подчинилась… А может быть, мне так нужно было прийти к тебе! Ведь только ты один меня понимал. Ведь и я столько раз задыхалась от этой мертвящей жизни у нас в доме. Мы все потеряли друг друга в этом городе, как будто живем каждый на другой планете. Ана в одной стороне, ты — в другой; дома — мы с Неллу, но он мне чужой; папа и мама, как ты знаешь, свели все разговоры к сотне односложных вопросов и ответов. Я истосковалась по тебе. Ты не можешь представить, как мне тоскливо! И все-таки я не приходила к тебе. Но теперь я нарушила слово ради бедной мамы. Сделай это для нее! Ты не хочешь слушать меня, Костя? Куда ты смотришь?

Костя освободился от ее руки и рассеянно смотрел в окно на улицу, где капли дождя светло и нежно играли в косых солнечных лучах.

— Куда ты там смотришь? — повторила Сабина.

— Смотрю, как видишь, вниз! На эту Каля-Викторией, которую, видимо, мне долго не придется больше наблюдать с такой высоты. Собираю последние впечатления…

— Что ты хочешь сказать, Костя?

— Да ничего особенного. Ты же мне достаточно ясно объяснила, что сегодня вечером или самое позднее завтра утром меня лишат этого зрелища. В первый раз я пожалею о Каля-Викторией. Посмотри и ты, Сабина!.. Мне правилось наблюдать отсюда каждый день. Есть один человек, который научил меня смотреть холодно, проницательно. Отсюда я вижу червей и тех, кто этих червей топчет. И я учусь презирать и тех и других. Червей — за то, что они позволяют топтать себя. Других — за то, что топчут. Ты видишь их?

Сабина рассеянно посмотрела вниз, на улицу в тонкой радуге капель, пронизанных солнцем, на вереницу машин и на толпу, кишащую на тротуарах. Но мыслью она уже не была здесь; далека была та ночь, когда девочка, трепетавшая от нетерпения в вагоне поезда, рвалась как можно скорее увидеть бурлящий людской поток на Каля-Викторией.

Тряхнув брата за плечи и заглядывая ему в глаза, она снова повторила:

— Ты решил, Костя? Нельзя терять времени.

— Что решать? Нечего мне решать. Я остаюсь здесь и буду ждать. То, что может произойти, весьма банально и не имеет особого значения. В Румынии это случается каждый год с несколькими стами человек. С несколькими десятками тысяч людей по всему свету. Но я жалею, что потерял столько драгоценного времени. Я ничего не совершил. Только болтал да бездельничал. Все откладывал… Я и не подозревал, что так быстро окажусь заложником в руках господина Джикэ Елефтереску. Может быть, если б я знал это, то поторопился бы сделать хоть что-то за эти годы, когда я довольствовался словами, только словами, трусливо уклоняясь от действия. А теперь мне остается лишь ждать посланцев этого господина.

Говоря это, Костя подошел к столу, открыл ящик и принялся снова вертеть в руках револьвер: подкидывать, ловить, играть им, пока холодный металл не согрелся и не ожил.

Сабина смотрела на него с замираньем сердца, но не могла подавить в себе и странного чувства восхищения. Каким сильным казался он ей сейчас, со своим упрямым, нахмуренным лбом! Со знаком ненависти меж нахмуренных бровей, под жесткими, как проволока, волосами. Он никогда не сойдет со своего пути из-за пустяков. Он живет ради других!

Но все-таки она попыталась еще раз уговорить его, положив руку на гладкую сталь:

— Перестань, прошу тебя, Костя! Пойдем же!

— Я сказал тебе, что не двинусь отсюда. Останусь и буду ждать. Я хочу показать им, что не трушу и не удираю. А сейчас сделай мне удовольствие, Сабина, и оставь меня одного. Мне нужно сжечь кое-какие бумаги. Письма. Надо приготовиться к расплате, которую я заслуживаю — по моему, а не по их приговору — и которая продлится неизвестно сколько времени. Я не хочу, чтобы тебя здесь застали. Ты без нужды осложнишь положение господина генерального прокурора.

Говоря это, он снял с гвоздя плащ Сабины, заставил ее одеться и проводил к двери.

— Дай я хоть поцелую тебя, Костя!

— Расставание с приговоренным к смерти! Травиата! — засмеялся Костя, но отвернулся, чтобы сестра не увидела его глаз.

Он еще слышал шаги Сабины, пока она спускалась по лестнице. Потом они слились с шумом других шагов.

Выйдя на Каля-Викторией, Сабина в нерешительности остановилась, не зная, куда идти. Разошедшиеся облака очистили половину неба, и синий свод казался еще более глубоким. Но прозрачные капли дождя нет-нет да и брызгали, превращаясь в мельчайшую водяную пыль, сверкавшую бриллиантовым блеском в снопе лучей.

В этой шаловливой схватке между дождем и солнцем воздух сделался бодрящим, живительным. Мокрый асфальт высыхал и дымился на глазах. Прохожие замедляли шаг, чтобы подольше порадоваться этой редкой минуте, когда веселое небо хмурилось только в шутку.

— Куда бежишь, куколка? — Какой-то накрашенный юнец в экстравагантном, почти карикатурном костюме, прислонившийся к поручню витрины, испортил всю чистую прелесть этого мгновения своей скабрезной улыбочкой.

Сабина прошла со злым лицом, не оглянувшись. Она действительно почти бежала. У нее сжималось сердце: столько света и солнца, такой дивный свежий воздух, а Костя остался там, в этой пустой, холодной комнате под крышей, ждать часа, когда рука, неумолимая, как судьба, постучится к нему в дверь. Она вела себя как ребенок! Костя не принял ее всерьез. Она не сумела поколебать его решимости. Нужен кто-нибудь другой, более авторитетный. Его друг. Она вспомнила, что четыре года назад, перед тем как уйти из дома, Костя говорил о таком приятеле. Ион Озун, сотрудник «Воли», тот самый молодой человек в широкополой шляпе, с длинными волосами, который оттащил их с рельсов, от мчавшегося экспресса в ночь их приезда в Бухарест.