Избранное - Чезар Петреску

Но мысли ее были далеко. Она обдумывала план: как взять завтра кольца, браслеты, ожерелья и пакет с акциями из кабинета, чтобы Жорж никогда не узнал… Она скажет, что потеряла их. Что кто-то их украл. Впрочем, с объяснениями можно не спешить. Это понадобится позже… Неизвестно когда!.. А теперь важно лишь убедить Шарля принять эти вещи.

Скарлат Босие рассматривал пепел сигареты с таким страдальческим, отсутствующим видом, словно очутился на дне черной пропасти. Ане хотелось схватить его голову, прижать к груди, помочь ему забыться. Во всяком случае, она поставит ему условие: пусть поклянется, что никогда больше не дотронется до карт.

Откуда-то, из другого ночного кабака, появился в баре князь Антон Мушат.

Он сел за один из освободившихся столиков, — вернее, скорее упал, чем сел, — и заказал черного кофе. Но кельнер не спешил подавать и не глядел на него с прежней слащавой угодливостью. В Антоне Мушате не осталось больше никаких следов славного прошлого. Это был уже не тот человек. Он вообще уже не был человеком.

Он превратился в небритого, обросшего бродягу в обтрепанной одежде, с грязным воротничком. Испитое лицо, глубоко запавшие глаза, побелевшие губы и обожженные наркотиком ноздри — все свидетельствовало о последней стадии разрушения организма кокаином. Он сменил морфий на белый порошок, потому что его легче было доставать. А когда не стало денег на покупку, начал клянчить. Вот и сейчас он поднялся и неверной походкой подошел к столику Хаджи-Иордана. Ведь тот мог тотчас же дать ему наркотика, дать сколько угодно. Лишь знак — и любая из присутствующих женщин протянет ему коробочку из слоновой кости.

Однако у Хаджи-Иордана было скверное, злое настроение. Ожесточенное напряжение последних дней борьбы и этот ночной кутеж не привели к разрядке: наоборот, в нем накипала враждебность ко всему и вся.

— Никто не осмеливался пригласить вас к нашему столу, князь, в компанию таких безродных хамов! — зло усмехнулся он, жуя сигару. — Так что можете держаться на расстоянии, ваше сиятельство. А то еще насекомых на нас напустите. И вообще, ваше сиятельство, могли бы избавить нас на сегодняшний вечер от вашего панибратства и вашего попрошайничества. Знаем мы это… Всем вы уже надоели. Вели бы себя поприличнее, князь, а то кости всех ваших предков Мушатов в гробу перевернутся!..

Русский квартет затянул протяжную грустную песню.

Антон Мушат продолжал стоять. Одежда висела на нем, как на скелете, длинные бескровные руки тряслись. У него не хватило духу уйти. Он забыл всякую гордость и не посмел ничего ответить. Он отдал бы все — если у него было бы, что отдавать, — за несколько крупинок порошка на ногте или на костяной лопаточке. Он стоял, и в голове у него было пусто. Публика вокруг глазела на эту сцену. Ион Озун клевал носом, закрыв глаза и подперев голову рукой. Леон Мэтэсару втащил щенка на стол и, повернувшись спиной к залу, нежно клялся, что усыновит его, так что они больше не будут одинокими сиротами на свете.

— Я тебя сведу в баню, миленький! Купим новую одежку! Я куплю т-тебе бубенчик и попонку, и б-будем мы с тобой г-улять, как бояре, миленький!

Желтолицый субъект, отпускавший шуточки с невозмутимым видом, наклонился и шепнул что-то Хаджи-Иордану на ухо.

— Браво! Вот это идея! — развеселился Хаджи-Иордан. — Позови-ка гардеробщицу Мици, — обратился он к кельнеру. — Пусть немедленно придет.

Гардеробщица явилась. Хор закончил песню.

— Слушайте, князь! Я очень хорошо знаю, что нужно вашему сиятельству, но вашему сиятельству также известно, что за все на свете надо платить… Вы, вероятно, убедились в этом, как человек, который всю жизнь расплачивался наследственными денежками! Вы можете уплатить и сейчас.

— Мне нечем! — тупо хихикнул Антон Мушат, в размягченном мозгу которого на миг прояснилась реальность.

— Знаю и это! Вашему сиятельству не приходится вносить в казну прогрессивный налог с доходов. Однако мы все-таки можем прийти к соглашению… Мой друг подал мне идею… Вы, ваше сиятельство, хотите заплатить за удовольствие, не так ли? А я хочу заплатить за прихоть. Все очень просто.

— Просто! — машинально повторил Антон Мушат.

— Ну вот мы и поняли друг друга. Вы, князь, не такая уж развалина, как болтают люди!.. Я многого не прошу. Станьте-ка, как полагается, на одно колено и страстно поцелуйте башмак Мици. Ведь не впервые вам целовать женскую туфельку. А вот и плата за это! — Он поставил на столик круглую костяную коробочку, которую передали по залу из рук в руки от какой-то женщины. — Эй! Музыка!

Гардеробщица хотела было убежать.

— Стой! — схватил ее железной рукой Хаджи-Иордан. — Это тебе! — И он сунул ей в кулак скомканную ассигнацию. — Ну что же, князь? Чего вы ждете? Смотрите-ка, вот уже две коробочки: хватит на неделю! Поторапливайтесь, а не то я возьму назад свое предложение! — пригрозил Хаджи-Иордан, прибегнув к привычной терминологии биржи и аукционов.

Князь Антон Мушат посмотрел вокруг пустыми глазами. Быть может, он ничего не видел. Быть может, все казалось ему нереальным. Безразличным.

— Дашь мне? — недоверчиво пробормотал он.

— Мы тут все честные люди! — вознегодовал Хаджи-Иордан. — Я даю слово. Вот смотрите! — И он положил волосатую руку на обе коробочки.

И князь Антон Мушат приготовился преклонить колени, как делал когда-то ребенком перед алтарем в церкви, куда его, одетого в голубой бархат с кружевным воротничком, водила по праздникам гувернантка.

— Как вы можете?! — Женщина с огромными глазами, в развевающемся платье, сидевшая рядом с Фреди Гольдамом, вскочила, оттолкнув столик, и рванула князя за руку. — Как вы можете? А вы — как вы можете требовать этого! Скотина! — Она метнула яростный взгляд своих огненных глаз на Хаджи-Иордана. — А вы все — как вы это допускаете! Вы приготовились глазеть, скоты! — Это относилось к нескольким подобострастно хихикавшим лощеным юнцам, которые весь вечер преследовали ее маслеными взглядами.

— Браво, Эвменида[74], браво! — зааплодировал Леон Мэтэсару, который только теперь заметил, что происходит.