Избранное - Чезар Петреску

рукой обниму за плечи и скажу: «Друг Теофил! Брат Теофил!..» Быть может, и он думал то же самое. Я читал это у него во взгляде, когда он отводил глаза. Не знаю, что нас удерживало. Но, несомненно, нас останавливала уверенность, что мы можем отложить «до завтра». А теперь этого завтра больше нет. Ни для него, ни для меня…

Он остановился и, прислонившись спиной к каменному склепу, продолжал:

— Он был единственным среди собратьев по ремеслу, кого я по-настоящему уважал. Он один из всех понял, что недостаточно родиться с талантом или верить в это. Он знал, что талант влечет за собой страшную ответственность. С того момента, как он тебе дарован, ты должен стать его рабом, всегда служить ему… Прочие, кто сочинил одну книжку и всю жизнь носится с ней, обвиняли его в том, что он замыкается в работе, отрываясь от реальной действительности. Но когда творишь, нет надобности непрерывно пожирать эту реальность глазами, словно теленок траву, чтобы рту было что жевать, а перу — что писать. В молодости он испытал много горького и тяжкого. И он узнал о том, что такое действительность нашей эпохи, достаточно, чтобы хватило на сотню книг!.. Что нового может сказать тебе она после определенного рубежа? Что нового происходит в той реальности, в которой мы живем? Банки и заводы, которые еще беспредельнее обогащают одних и заставляют еще беспощаднее голодать других. Наглые политиканы, вроде тех господ министров, которые сегодня распинались от имени Родины и Народа! Если хорошенько рассудить, то можно найти все человечество в сжатом виде в любой деревне: и тиранов и мучеников, и жуликов и простаков. Раз увидев и поняв его, ты уже не найдешь в человечестве ничего нового. Все то же, только в ином масштабе… Впрочем, я подозреваю, что это одиночество и изоляция были для Теофила Стериу своего рода стыдливостью. Иногда он уезжал, исчезал неизвестно куда. Я не удивлюсь, если окажется, что он освежал и проверял ранее накопленный опыт и наблюдения… А ты не замечал, какие острые, пронизывающие глаза были у него при этой сонной, инертной наружности? Он умел одним быстрым взглядом окинуть все и всех и гораздо глубже нас проникнуть в людей, в природу, в жизнь… Жизнь?.. Я свою жизнь растратил. За десять лет не написал ни единой стихотворной строчки. Та пьеса, которая принесла мне так называемый большой успех, чужда мне теперь… Я не узнаю ее более!.. Уже много лет назад я отошел от нее! То, что она мне дает, бесполезно. Она приносит деньги — но зачем мне они? Ведь я не могу купить на них растраченного времени. А что мне еще покупать? Мне и новая одежда противна… У Теофила Стериу нашлись силы избежать этого. Он свое время спас. Я знал, что он не прощает мне одного — того, чего я не совершил! Не прощает потерянного времени! Не прощает и по-братски страдает. Теперь уже слишком поздно сказать ему, что я его понял и что я сам страдаю за себя больше, чем он… Ну, пойдем. Вон там лежат мои друзья. Товарищи юности, которые тоже ничего не совершили, почти ничего после себя не оставили. Но у них есть извинение! Они слишком рано умерли — как большинство моего поколения… Умерли на пороге юности… Как, например, вот эта незнакомка.

Он на ходу указал на фотографию под стеклом, вделанную в мрамор одного из надгробий. Девичья головка, юное личико, блестящие, смеющиеся юные глаза.

— Прочти год смерти… тысяча восемьсот восемьдесят седьмой… Кто теперь помнит о ней? Произносит ее имя? Живет ли она в чьей-нибудь памяти? Всплывает в беседе стариков? Это — полная смерть! Ничто!

— И все-таки я думаю, что это не так ужасно, — возразил Ион Озун. — Может быть, для этой девушки было лучше умереть именно так! Именно тогда! Посмотри сам. Как чудесно блестят ее глаза в этом приступе молодого беззаботного смеха! Вот с этой улыбкой, с этим нежным, чистым лицом она и ушла из жизни. А теперь она была бы надоедливой старухой с зонтиком, в старомодной пелерине. Пенсионеркой, которая ссорится в налоговом управлении и которую швейцар выставляет за дверь. А так она унесла с собой молодость. Она не изведала смерти при жизни. Медленной, отвратительной смерти.

— Возможно!.. — согласился Леон Мэтэсару. — Мы пришли. Вот мои друзья. Здесь.

Это был тихий и пустынный уголок кладбища. Убогие, заброшенные могилы, заросшие густой травой и полевыми цветами; безымянные, покосившиеся кресты.

Пролетела бабочка, словно цветок, оторвавшийся от стебля.

Ион Озун отошел в сторону, чтобы не тревожить раздумья поэта.

Леон Мэтэсару, облитый розовыми лучами закатного солнца, стоял со шляпой в руке, глядя в землю. Сейчас Ион видел его таким, каким лет десять — пятнадцать назад его изображали на гравюрах: высокий, чистый лоб, глаза, отуманенные вселенской грустью тех поэм, которые Ион Озун заучивал наизусть еще на школьной скамье. Но теперь губы были страдальчески искривлены, а волосы на висках поредели.

— Их было трое, — медленно проговорил Леон Мэтэсару. — Они были молоды и имели право на все надеяться в жизни…

Он назвал имена. Ион Озун узнал, что здесь, под землей, под травой, лежит художник, поэт и литератор, о которых в учебниках говорилось как о самых многообещающих талантах, угасших в ранней молодости.

— Мы были неразлучны… Шумливая, невыносимая банда, кипящая замыслами! Ты не можешь представить себе, как мы любили жизнь, как любили свое ремесло. Нам весь мир был тесен! Казалось, нам целой жизни не хватит, чтобы свершить все задуманное. Может, оно действительно вышло лучше — как ты сейчас говорил. Быть может, они сейчас были бы среди всех прочих, произносили бы скучные, тщеславные речи… Быть может, мы стали бы врагами из-за пустой шутки. Быть может, нас грызла бы зависть. Быть может, мы не подавали бы друг другу руки и все ждали бы «до завтра», откладывая его до той поры, когда оно стало бы безвозвратно ушедшим… Смерть избавила их от подобного конца. Ведь именно такую судьбу уготовило нам общество, в котором мы живем… Оно ли виновато? Или мы сами? Вероятно, и то и другое… Безусловно, так! Признаться, когда моя пьеса стала приносить мне лишние деньги, я было