Избранное - Чезар Петреску

попадался на пути, и выглядел таким опечаленным, словно принимал персональные соболезнования, хотя после статьи, когда-то написанной покойным, знал о нем лишь то, что Стериу был чудак, отстранившийся от жизни с ее безобразием и красотой, чтобы написать кучу книг.

Но, то и дело забывая о торжественно-скорбной обстановке, он обменивался удовлетворенным взглядом заговорщика со всеми капитанами своей избирательной гвардии, явившейся в полном составе. Его тактика снова восторжествовала. Он вернул себе портфель министра юстиции и добился удаления двух неудачливых соперников из министерского списка. Он снова поручил пост генерального прокурора Константину Липану и готовился еще до выборов уничтожить последние укрепления вражеского лагеря в правительстве. Но в данный момент его весьма беспокоило шушуканье за его спиной. Три лидера оппозиции — хотя все из разных партий — с подозрительной сердечностью беседовали между собой с той минуты, как процессия двинулась в путь. Это очень не нравилось Джикэ!

Он замедлил шаги, очутился между ними и долго жал руки с выражением неутешного горя.

— Бедняга Стериу! Огромная утрата для страны! Я всегда говорил ему, что подобный образ жизни… кстати, это я добился, чтобы правительство устроило ему национальные похороны. Не потому, что я лично обязан ему, как человеку, который с проницательностью непревзойденного психолога узнал меня раньше и лучше, чем другие. Разве он нуждается в моей признательности? Но я сделал это потому, что страна живет не одной лишь политикой… О нас никто ничего не будет знать, когда мы превратимся в прах, хоть мы и жертвуем жизнью для общественного блага…

Слушатели замолчали. И безмолвно условились продолжить беседу после похорон.

Джикэ Елефтереску исподтишка закурил сигарету и стал пускать дым в кулак, как делал когда-то в школе. Голубоватый дымок легко рассеялся в прозрачном воздухе.

— Говорят, что он умер без страданий? Счастливая смерть, не правда ли, доктор? — спросил генерал Игнациу Заломит, стиснутый парадным мундиром, от которого пахло интендантским складом и походным сундуком.

Доктор Михайл Поп-Спэтарул только что взял из эмалевой коробочки ароматную пастилку. Держа конфету кончиками пальцев, затянутых в перчатку, он ответил:

— Счастливая смерть для него. Но не для нас!.. Я считаю, что он стоит больше, чем добрая половина того стада, что сейчас за ним тащится. Он был в расцвете сил. Мог бы работать еще десять — пятнадцать лет.

— Вот и я тоже удивляюсь! — по-своему понял глухой генерал. — Слишком много шуму для простого лейтенанта запаса. Я слыхал, что он к тому же еще антимилитарист, пацифист и всякое такое. Язва нашего времени!..

Процессия шла по улицам, озаренным солнцем, в теплый светлый весенний день, которого Теофил Стериу все равно не заметил бы.

Обычно в этот час он сидел в комнате с закрытыми окнами за письменным столом, распирая своим тучным телом одежду, мелко исписывая страницу за страницей, далекий от всего, что творилось в мире.

Липы на краю тротуаров выбросили хрупкие нежно-зеленые листочки, которых еще не успела загрязнить пыль. Прохожие при виде процессии останавливались, снимали шляпы, — многие не знали, кого хоронят, да и имя его ничего бы им не сказало, — и бодро шли дальше по своим делам. Попадались и парочки, тесно сплетавшие руки, смотревшие друг другу в глаза с неутолимой жаждой, которая завтра сменится усталостью, пресыщением, ссорами, ревностью и попреками.

— Ласточки прилетели! Смотри, вон одна сидит на проводе! — радостно воскликнула девушка с голубыми глазами, оттененными белой соломенной шляпой.

Даже если бы Теофил Стериу не лежал в гробу, смежив веки, он все равно бы не заметил, что прилетели ласточки.

Мирел Альказ, догнав процессию в автомобиле, ловко выпрыгнул и, бросив сигарету, стал наделять всех рукопожатиями и последними новостями. Присоединившись к шествию, он завертел головой во все стороны, чтобы удостовериться, кто налицо и кто отсутствует.

— Сегодня снова подняли из архива дело нефтяной компании «Иордан Хаджи-Иордан», — зашептал он кому-то на ухо, — этот дурак Липан на сей раз наломает дров. Сыграет с Джикэ злую шутку, вот увидишь.

Новость переходила от одного к другому. Кое-кто из более любопытных пробрался поближе к Мирелу Альказу, чтобы получить информацию из первых рук.

Катафалк медленно двигался вперед, заваленный весенними цветами. Теофил Стериу все равно не вдыхал бы их аромата.

Впрочем, теперь о нем все забыли. Процессия растянулась от катафалка до конца улицы, но те, кто пришел проводить писателя в последний путь, менее всего интересовались им. Первоначальная сдержанность исчезла. Все громко говорили, курили и комментировали последние сенсационные новости. Одни подзывали продавцов газет и на ходу проглядывали рубрику «В последний час». Молодые поэты замечали, как одряхлели старые. Пожилые писатели обменивались дружескими колкостями. С обычным удовлетворением провожающие беседовали о неудавшихся выставках и провалившихся премьерах, о супружеских скандалах, разводах, о раскрытом притоне наркоманов. Солдаты, вызванные из казарм, чтобы отдать почести покойнику, о котором они и не слыхивали, пялили глаза на служанок и решали вернуться в этот незнакомый квартал в ближайший воскресный день, когда получат увольнительную.

Лежа в закрытом свинцовом гробу, Теофил Стериу покачивался в такт шагам шестерки лошадей в черных попонах с траурными султанами, увозивших его на кладбище в этот весенний солнечный день, которого он все равно не увидел бы, даже если бы глаза его не были отгорожены от света черной гробовой крышкой.

Он ходил по этим же улицам, среди этих же людей много весен подряд, но и тогда они для него не существовали. Существовал только письменный стол с глянцевыми белыми листами бумаги и тот мир, который принадлежал только ему, который он сам создал и одушевил.

— Я не вижу никого из семьи. У него не было родных? — спросил Мирел Альказ.

— Сегодня утром приехала какая-то старуха, — поторопился ответить шедший рядом тщедушный, но бойкий репортер. — Не то крестьянка, не то баба из предместья. Вроде бы молочница… Я увидел ее уже в доме, она причитала… Мы пришли со скульптором Ханом, он снимал посмертную маску. Совсем простая женщина. Сказала, что она его мать. Стала причитать: «Дитятко мое, дитятко!» И