Избранное - Чезар Петреску

не узнала его. Похоже на то, что она представляла его себе мальчуганом, учеником первого класса гимназии, каким он навсегда уехал из дома. Вначале она стала причитать, что это не ее сын. Словно его украли!.. «Дитятко, мое дитятко!» Я тоже думаю, что ей трудновато было его узнать. Дитятко на сто двадцать килограммов! Она говорит, что он регулярно присылал ей деньги. Она осталась в доме, чтобы присмотреть за вещами. Чтоб ничего не пропало. Как видно, очень скупая баба. Никогда в жизни не видела картин, а спросила, сколько они стоят. Никогда не видела книг, а спросила: где же книги, что написало ее дитятко? Что ж так мало осталось? Я-то слышала, будто он столько их написал — можно всю страну завалить! Потом давай собирать все ключи и попросила служанку Ханци составить ей список всего, что есть в доме, а то она сама, видишь ли, писать не умеет. Служанка посоветовала ей поселиться в доме ее дитятки, потому что она теперь хозяйка и ее никто выгнать не вправе. Так нет же! Она не может бросить коров! У нее их две. И, вспомнив, что она оставила их дома под присмотром чужих людей, она стала причитать и над ними: коровушки мои, коровушки! Вот сюжет для новеллы, которую Теофилу Стериу никогда не приходило мысли написать.

— Королева тоже прислала венок! — изумился генерал Игнациу Заломит.

— Верю, дорогой генерал! Ведь он был самым великим нашим писателем. Президентом Академии! — прокричал ему в ухо репортер.

— Очень хорошо! — снова понял по-своему генерал. — Прекрасно! Напишите об этом в газете! Слишком много для артиллерии и ничего для пехоты! Я говорил это Митице Струдзе еще в тысяча восемьсот девяносто девятом — тысяча девятисотом годах, но он меня не послушал. Потому мы и гибнем!

— Почему вы не купите себе микрофона, генерал? Теперь выпустили такой слуховой аппарат… Микрофон! Ми-кро-фон!..

— Знаю! Знаю! Да не кричите так, я ведь не глухой! Я продам «Горнорудные» и куплю «Решицкие».

Панихиду на кладбище служили долго: за ней последовали многочисленные скорбные речи.

У могилы, рядом со страшной пастью разверстой земли, собрались в кружок люди в торжественной черной одежде; они слушали очередного оратора, ожидая, чтобы он отошел и сам стал слушать их. Некоторые спешили и выступили не в очередь, оттеснив записавшихся ранее; другие говорили так долго, что их самих одолевала зевота. Были и такие, что всю жизнь чернили покойного, а теперь объявили его красой и гордостью народа.

Солнце, равно благосклонное ко всем, ласкало теплыми лучами блестящие лысины.

За спинами этой черной стражи теснилась, поднимаясь на цыпочки, толпа простых смертных, для которых Теофил Стериу действительно существовал. Юноши и женщины, гимназисты в форме — люди, которых никто и никогда не замечает на улице и имен которых никто не знает: читатели, выросшие, страдавшие и надеявшиеся вместе с героями книг Теофила Стериу. Эти люди пришли сюда не для того, чтобы себя показать. Но теперь они могли видеть лишь стену голов, затылков и черных спин, заслонявших дорогого им покойного. Пожалуй, они видели еще голубоватые струйки ладана, курившегося в кадилах, и черный дым свечей, медленно поднимавшийся к приветливому небу.

— Пройдемся немного? У меня тут есть друзья, которых я давно не навещал, — предложил Леон Мэтэсару, взяв под руку Иона Озуна.

Они пробрались сквозь толпу и зашагали мимо крестов и памятников.

Кое-где за оградами была видна разрыхленная земля и свежевысаженные цветы, но большинство могил оставалось в безмолвном забвении.

Это не помешало весне одеть плакучие ивы в еще прозрачные, трепещущие покрывала мелкой листвы. Повсюду проросла сильная, густая трава. Полевые и одичавшие цветы смело пробивались меж колючек. Жизнь растений победоносно вторглась в эту молчаливую обитель смерти.

Вдали, в полях, мягко прочерчивалась фиолетовая линия горизонта, а позади, над городом, тонули в фабричном дыму верхушки крыш.

Леон Мэтэсару посмотрел туда, затем окинул взглядом бесчисленный строй крестов.

Сделав неопределенный жест рукой, он махнул сначала в сторону города, потом указал на кресты:

— Если бы все мы, будучи там, вспоминали хоть раз в день, что существует и вот это место, наша жизнь, вероятно, была бы иной!.. — И добавил после паузы: — Ты знаешь, ведь мы с Теофилом Стериу уже двадцать лет не разговаривали. А раньше были большими друзьями. Братьями!.. Как-то раз мы поссорились из-за пустяка. Из-за какой-то сплетни в кафе. А может, даже не из-за этого!.. Доброжелательство приятелей!.. Это случилось в те времена, когда он раз в месяц еще продолжал заходить в кафе, прежде чем затворился на всю жизнь… Ты его хорошо знал?

— Не очень… Но достаточно! — ответил Ион Озун. — Достаточно, чтобы оценить в нем то, что было известно немногим. Я имел случай узнать, что скрывается за его равнодушной и подчас суровой внешностью. Он помог мне, когда я приехал сюда, одинокий, бездомный, чужой для всех. Он даже накормил меня.

Ион Озун отмахнулся от неприятного воспоминания.

Не от той голодной и холодной зимы, а от того дня, когда Теофил Стериу, внезапно отбросив свое всегдашнее безразличие, позвал его к себе. Ион отогнал от себя воспоминание о том взгляде, полном упрека, иронии, а быть может, даже и сострадания, с которым, как ему казалось, Теофил Стериу следил за его дальнейшим жизненным путем.

Он чувствовал себя виноватым в том, что обманул Теофила Стериу, оказался недостойным его доверия. Он от всего отрекся, чтобы стать теперь вторым Мирелом Альказом, правда, пока еще не столь ловким и циничным.

— Пойдем по этой дорожке! Мои друзья подальше, — сказал Леон Мэтэсару, пробираясь меж оград. На плаще у поэта оборвались пуговицы, шляпа была вся в жирных пятнах, а ботинки, наверное, уже год не ведали щетки. — Я говорил тебе, что в свое время мы с Теофилом были неразлучны, а потом долгие годы не разговаривали. Теперь я жалею об этом и знаю — он тоже жалел. Я все время откладывал примирение! Я говорил себе: вот пойду к нему завтра, возьму за руку, другой