Избранное - Чезар Петреску

решил поставить здесь три мраморных креста. И говорил с моим другом скульптором Ханом, не сделать ли их бронзовые бюсты для какого-нибудь парка. Глупости! Суетность, которую они сами бы отвергли. Им лучше лежать вот так!.. Заброшенные могилы и церкви говорят другим языком… Пойдем! А то нас запрут тут вместе с покойниками…

Они поспешно зашагали по узеньким дорожкам.

Кладбище опустело.

Теофил Стериу остался лежать первую ночь в сырой земле, с наваленным на грудь ворохом свежих венков, которые скоро превратятся в безобразную проволоку и груду гниющих листьев. Ему предстояло провести здесь свою первую — самую тяжкую — ночь, пока кладбище примет его в ряды своих умиротворенных, недвижных и немых обитателей.

— Я знаю один трактирчик с хорошим вином и хорошим обслуживанием! — возвестил Леон Мэтэсару, когда они вышли на бульвар Академии. — В такой вечер мне сначала хочется все вспомнить. А потом забыть. Пошли?

— Если только, конечно, моя физиономия… — стал было скромничать Ион Озун, в душе радуясь, что оказался вместе с одним из кумиров своей юности.

— Да что там физиономия! Один раз не в обычай! Знай, что мне противна вся наша братия: писатели, художники, газетчики, актеры. Я провожу ночи со всякими скромными, безвестными чиновниками, которые понятия не имеют ни о литературе, ни о нашей грызне. Это не мешает им быть весьма порядочными людьми! Им со мной делить нечего. Они не швыряют мне в лицо стакана в каком-нибудь эстетическом споре; их веселье не замарано злыми «товарищескими» ухмылками. Но сегодня вечером мне необходимо вспоминать о тех, кто остался там, чтобы потом на некоторое время снова забыть о них… Идем! Говорю тебе: винишко неплохое, и подают там хорошо. А я тебе спою песенку, которую мы когда-то с ними горланили… Нашу песню…

Так пролетела вся ночь — сначала в трактире с хорошим вином, где Леона Мэтэсару хорошо обслуживали, а потом — в других кабаках, где и выпивка и обслуживание были похуже.

Но с течением времени это уже не имело значения ни для Леона Мэтэсару, ни для Иона Озуна. Они поочередно становились счастливыми, печальными, веселыми, плакали, целовались и пели. А потом начали замечать, что столики как-то странно ездят взад и вперед; однако это показалось им естественным и даже забавным.

Потом, уже очень поздно, когда повсюду закрылись ставни, такси — самое странное такси в столице, ехавшее зигзагами и обладавшее способностью головокружительно проскакивать сквозь стены и фонарные столбы — привезло их в бар «Аризону».

Мальчик в красном жилете и шапочке помог им выбраться из машины. В этой помощи они настоятельно нуждались.

Потом он распахнул перед ними двери, ибо они непременно хотели войти через окно. Леон Мэтэсару дал себя уговорить лишь после того, как Ион Озун, разозлившись, пригрозил отколотить поэта, который его компрометирует.

— Ты поднимешь на меня руку, Озунчик? — горестно изумился Леон Мэтэсару. — Ты меня побьешь?..

— Определенно! Входи в дверь, а то стукну! — энергично подтвердил Ион Озун, которому теперь было море по колено, и он не испытал бы никаких угрызений совести, оттрепав кумира своей юности, словно какого-нибудь подонка из родной слободы.

— Ну, х-хорошо, раз так, то я войду в дверь! — великодушно согласился Леон Мэтэсару. — Я не такой упрямый, как ты!

Он вошел, покачиваясь. И убедился, что провидение все же существует, поскольку единственный свободный столик находился у самого входа, избавляя его от опасности рискованного путешествия через весь зал.

Стукнув по столу, он поспешно наклонился и схватил себя за руку, так как ему показалось, что его собственный кулак проявляет предосудительное намерение ускользнуть, отделившись от сустава.

— Шампанского! Вина! Виски! Всего зараз! — скомандовал он.

Кельнер, более скептически оценивший возможности своих клиентов, принес пока лишь ведерко с замороженным шампанским.

Длинный зал бара был отделан в строгом стиле: всюду только полированное дерево и блестящий металл.

Но духота была невыносимой. Жужжавший вентилятор не мог разогнать густого табачного дыма. Лампочки светились матово, словно на дне шахты. Русский квартет пел «Вниз по матушке по Волге», и Ион Озун при виде грустно поникших голов ощутил непреодолимое желание вздыхать, охать и плакать, сострадая горю волжских бурлаков. Последним усилием меркнущего сознания он овладел собой при мысли о том, что в баре сидит много приятелей и еще больше знакомых. Он устоял и в ту минуту, когда джаз заиграл гавайскую мелодию, проникнутую томительной древней печалью, хоть ему было невыносимо больно думать, что Теофил Стериу никогда не переживал и больше уже не сможет пережить подобных минут.

Сквозь дымку, в которой, казалось, все ходило ходуном в радужных полосах света, Ион Озун увидел, что Леон Мэтэсару в одиночку предался странному занятию, к большому увеселению публики за соседними столиками. Поймав тощего щенка, прошмыгнувшего в бар под ногами входящих, поэт с терпеливостью кормилицы поил его шампанским с ложечки. Затем, подняв щенка за загривок, он окропил ему голову шампанским и окрестил именем того единственного театрального критика, который разнес его пьесу, заявив, что она ломаного гроша не стоит.

Ион Озун ничуть не удивился. Все это показалось ему вполне естественным. В восторге он осушил два бокала шампанского подряд, разумеется, выпив его сам, а не отдав щенку, после чего снова погрузился в нереальный, воздушный мир по ту сторону закона тяготения, вне измерений.

Ему уже не было никакого дела до тех, кто его видит и знает.

А таких здесь было достаточно.

Как раз за столиком напротив них сидел Иордан Хаджи-Иордан в окружении шумной и уже весьма подгулявшей компании. С его смокинга, казалось, вот-вот отлетят все пуговицы, а лицо было таким багровым, словно в этот вечер его обязательно хватит апоплексический удар. Широко раздвигая свои могучие челюсти, казавшиеся еще огромнее с тех пор, как он сбрил свои устрашающие усы, он хохотал, слушая шуточки морщинистого желтолицего субъекта с косым взглядом интригана и с прядью жиденьких волос на