Избранное - Чезар Петреску

Неблагодарный щенок, невзирая на все расточавшиеся Леоном Мэтэсару клятвы в братской любви, воспользовался случаем и удрал под столики.

— Послушайте, девушка! — процедил сквозь зубы Хаджи-Иордан, побагровев еще сильнее.

Женщина, не отвечая, смерила его взглядом и повернулась спиной.

Антон Мушат позволил отвести себя за руку к ее столику, словно потерявшийся ребенок.

Но Фреди Гольдам тем временем предусмотрительно исчез.

Хозяин бара дал знак музыкантам, и те заиграли веселый, бешеный, безумный танец, чтобы заглушить голоса.

Когда убралась вся компания Хаджи-Иордана и опустели остальные столики, Скарлат Босие перед уходом задержался, пытаясь томным взглядом привлечь внимание высокой женщины. Но та презрительно отвернулась и стала наливать кофе в чашку Антона Мушата, который сидел, сложив руки на коленях, и, казалось, так и не понял, что же с ним приключилось.

— Подайте мне, пожалуйста, пальто, господин Босие, — попросила Ана.

Гуцэ взял пальто из ее рук и сам подал ей. Ана внезапно увидела в зеркало, что он окинул ее взглядом, какого она за ним не знала. Наверное, это был его настоящий взгляд: он смотрел так, когда думал, что за ним никто не наблюдает. И по этому взгляду Ана, охваченная холодной дрожью, поняла, что он знает все.

V

«УЖАСНОЕ УБИЙСТВО»

Внезапно в беззаботный, веселый уличный шум врезался пронзительный крик:

— Читайте экстренный выпуск! Экстренный!

И орава босоногих, оборванных, всклокоченных бесенят ринулась на улицу, вопя наперебой:

— Экстренный выпуск! Ужасное покушение! Убит премьер-министр!

Черные бесенята шныряют меж автомобилей и лошадей, проскальзывают под дышла. В одно мгновение они огласили всю улицу из конца в конец, выкрикивая новость, быть может, ложную.

Пять тысяч рук хватают еще сырые печатные листы. Десять тысяч глаз жадно пробегают огромные заголовки. На губах ошеломленно застыла недавняя улыбка.

В воздухе электрической искрой промчалось предчувствие катастрофы. Люди примолкли, подавленные изумлением.

Словно из-под земли появился, печатая шаг, военный патруль; солдаты с винтовками на плечо, подсумки полны патронов. Резкие, раздирающие слух свистки полицейских, подающих сигналы друг другу. Откуда набежало столько народа? Сыплются вопросы и ответы. Размахивают руками. Завывают клаксоны. Звонко цокают копыта. Над головами колышутся белые листы газет с черными буквами: «Экстренный выпуск! Экстренный! Ужасное убийство!»

Стремительно пролетает министерский автомобиль, рассекая живую людскую плотину. Вот другой. Еще один. В машинах сидят люди и в штатской одежде, и в военной форме, люди со сжатыми губами и тяжелым невидящим взглядом. И все мчатся в одну сторону.

Теперь, конечно, телефон трещит без перерыва и весть, как молния, успела облететь самые дальние окраины страны.

Убит премьер-министр!

Так ли это важно? Где-то, в долине, под мирным, равнодушным небом плуг пахаря старательно проводит жирную борозду.

Безмятежно звенит колокольчик в стаде. Скрипят телеги на тихих деревенских дорогах. Ветер колышет едва зазеленевшую ниву.

Из рощи доносится песня. Все спокойно, как всегда.

Жизнь от этого не останавливается!

Костя Липан отошел от окна, открыл ящик стола и вынул револьвер — маленький, черный, плоский.

Он поиграл им на ладони, точно так, как тот, на которого он тогда смотрел с завистью. Подбросил, поймал и вертел до тех пор, пока металл не согрелся от жара его рук.

Костя положил револьвер на место, но, едва успев захлопнуть ящик, снова открыл его и возобновил возбуждающую игру с оружием.

Он прервал это занятие, только заслышав шаги, выделившиеся из всех других шагов: кто-то поднимался к нему по ступенькам. Легкие женские шаги.

У Кости дрогнуло сердце. Он повернулся и остался стоять, облокотившись на стол, со стальной игрушкой в руках. Ему показалось, что он узнает эти шаги. Это, должно быть, женщина из той туманной ночи.

Как давно он ждет ее!

Ведь он, возможно, спас ей жизнь. Теперь он хотел видеть, какая она стала. Изменилась ли? И действительно ли он спас ей жизнь? Для чего иного стал бы он поджидать ее?

Шаги остановились. За закрытой дверью угадывалась робкая нерешительность. Может быть, она сомневается, живет ли он по-прежнему здесь. Может быть, пока она поднималась наверх, ее решимость сникла… Он знал, как это бывает. Знал слишком хорошо по мучительному опыту своих собственных решений, столько раз слабевших. Он различил шорох дождевого плаща.

Ожидание сделалось нестерпимым.

— Войдите! — крикнул он еще прежде, чем раздался стук.

Дверь осторожно приоткрылась. Слишком медленно. Слишком…

— Сабина! — разочарованно воскликнул Костя.

Это была только Сабина.

Стремясь подавить радость, которая помимо воли овладела всем его существом, Костя нахмурил брови, меж которыми залегли две глубокие складки. Еще в те годы, когда он жил дома, Сабина обнаружила, что эти складки образуют над его переносьем букву «н»: «Это твой инициал! Твое клеймо! Н! Ненависть!»

— Костя! Как я рада, что разыскала тебя, родной мой Костя! — И высокая, быстрая Сабина, секунду поколебавшись на пороге, бросилась к нему на шею. Они не виделись четыре года!

Костя отстранился.

— Осторожнее, не задень этого, — предупредил он, подкидывая револьвер на ладони. И в тот же момент почувствовал, что упал в собственных глазах, произнеся эту театральную фразу.

Впрочем, театральной была и вся эта возня с оружием. Несмотря на грозные складки меж бровей и мрачные взгляды, в Косте еще оставалось что-то