Избранное - Чезар Петреску

лоснящемся лбу. Этот тип в последнее время неотлучно находился при Хаджи-Иордане. У него была особая манера рассказывать самые непристойные анекдоты — с невозмутимым лицом, корректно, серьезно, холодно. Иордан Хаджи-Иордан заливался смехом и бросал вокруг торжествующие взгляды, словно человек, причастный к авторству этих историй.

Он намеренно явился сюда после того, как побывал во всех ночных кабаках столицы.

Тем самым он доказывал всем и каждому, как мало беспокоят его угрозы правосудия и махинации Джикэ Елефтереску. Зная, что у него в руках хорошее оружие, а за спиной могущественные союзники, он готовился к быстрой и полной мести. И смех его становился жестоким, а в глубине мрачных глаз с каждым выпитым бокалом нарастала злобная угроза.

За соседним с ним столиком сидел Фреди Гольдам, который, будучи человеком осторожным, уже дважды пытался уйти. Но его спутница, никому не известная высокая женщина с огромными прекрасными глазами, противилась этому, найдя себе танцора под пару — Скарлата Босие.

Когда они, обнявшись, скользили по залу в неверном, зеленовато-фиолетовом свете, другие пары прекращали танец, чтобы посмотреть на них. Струящееся платье женщины обвивало ее партнера, словно нити водорослей, колеблющихся на дне океана. Тоненькая платиновая цепочка, свисавшая с запястья Скарлата, казалось, ласкала белую шелковистую кожу. Они были действительно великолепной парой, слившейся во время танца в единое гибкое существо, — очень подходящий рекламный плакат для бара «Аризона»! Женщина приглашала взглядом своего партнера, только когда оркестр играл сладострастные, медлительные танцы.

Два человека в зале смотрели на это, стиснув зубы, пытаясь, однако, казаться равнодушными и улыбаться. Это были Фреди Гольдам за своим столиком и Ана Мереуцэ за другим. Скарлат Босие пришел в «Аризону» вместе с Аной и Гуцэ. Потом исчез, вернулся и опять уходил куда-то. И глаза его становились все мрачнее, несмотря на блестящий монокль.

Теперь Ана знала, в чем дело. Он ходил в клуб играть. Проигрывал. Уходил. И снова возвращался туда.

За последние недели он непрерывно проигрывал и потому невыносимо вел себя с Аной… Он все время озабочен. Враждебно отвечает на вопросы. Держит себя с ней так же, как она сама обращается дома с Жоржем, когда тот превращается в Гуцэ. А теперь появилась еще эта женщина!

Ана обрадовалась, когда Скарлат, вспомнив наконец, что и она танцует, пригласил ее.

— За что ты меня мучаешь, Шарль? — шепнула она ему, делая вид, что улыбается и игриво шутит.

— Ты опять начинаешь? — ответил он ей с той же предназначенной для посторонних глаз улыбкой, которой так противоречила сдержанная грубость тона.

— Уже две недели ты просто ужасно со мной обращаешься, Шарль! Я не знаю, что и думать…

— Думай что хочешь! — Скарлат Босие продолжал мило улыбаться. — Что хочешь! Пойми же, что у меня заботы поважнее твоих капризов. Я в отчаянном положении. Я уже говорил тебе! Проиграл двести тысяч чужих денег и сверх того — двести пятьдесят тысяч своих — последние мои ресурсы. Завтра мне остается только…

— Ради бога! Что ты хочешь сделать, Шарль? — ужаснулась Ана, судорожно сжимая его руку.

Они продолжали танцевать среди других пар, стараясь изобразить в выражении лица, во взгляде, в разговоре, в улыбке беспечность веселящихся людей, испытывающих все наслаждения, которые им могут принести этот час и место. Но более внимательный взор, проникающий под маску этого притворного оживления, заметил бы, что в улыбке, в словах и во взглядах каждого прорывается безмолвный вопль одинокой души. Быть может, в этом зале не только эти двое пытались обмануть себя судорожным весельем.

— Что ты хочешь сделать, Шарль? И зачем ты мучаешь меня еще и этой женщиной?

— Забыться! Хочу опьянеть и забыться. Подумай, ведь завтра…

Платиновая цепочка скользила теперь по руке Аны, и это ощущение физической ласки отозвалось в ней дрожью, памятью плоти: Скарлат всегда начинал целовать ее с запястья, постепенно поднимаясь губами к плечу.

Музыканты, возбужденные шампанским, которое послал им Хаджи-Иордан, были словно охвачены приступом буйной горячки. Хлопали пробки, кельнеры с трудом пробирались меж танцующих пар. На улице стояла апрельская ночь, сверкали звезды — но для кого сейчас существовало небо?

— Неужели ничего нельзя сделать? — спросила Ана.

— А что можно сделать?.. Добыть бы деньги завтра — другое дело. Заплатил бы — и кончено. А есть они у меня?..

— Шарль… Ты знаешь мои драгоценности! Их много, они дорогие. Я их никогда не ношу… Это — наследство. Мне вполне достаточно нефритовых бус, горного хрусталя, японского жемчуга; ведь старинные драгоценности очень тяжелы и вышли из моды… У меня есть и акции, которыми Жорж никогда не интересуется… Если ты действительно понимаешь, как ты мне дорог…

— Да что тебе в голову пришло? Как ты могла это вообразить? — возмутился Скарлат Босие.

Но рука его крепче прижала к себе пленницу, и возмущение прозвучало вяло, неубедительно.

— Послушай… Завтра утром я приду к тебе… Никто никогда не узнает. Только не танцуй больше с этой женщиной, Шарль! Ты для нее приходишь сюда, когда тебя нет с нами?

— Как ты можешь выдумать такое, Анни? Я ее вижу впервые…

— Это правда?

— Да когда же я тебе лгал, Анни? Перестанем танцевать. Бедный Жорж!.. Нос у него еще больше вытянулся, пока он сидит, поглядывает да нас поджидает… — благородно предложил Скарлат, заговорив более мягким тоном.

Действительно, Гуцэ Мереуцэ ждал с видом мученика перед непочатым бокалом. Он не находил никакого удовольствия в этих ночных увеселениях, на которые его таскала Ана и которые он охотно променял бы на вечерок за газетой в кресле поближе к печке, в халате и домашних туфлях.

Он встал, чтобы пропустить Ану. От этих ли ночей или от чего-то другого, но его длинный нос в последнее время еще больше вытянулся, глаза помутнели, сощурились, разбежались к вискам. Крахмальный воротничок был ему тесен.

Гуцэ взглянул на часы; Ана погляделась в зеркальце.