Избранное - Чезар Петреску

Приезжий стал подкидывать револьвер из вороненой стали на ладони, словно измеряя его вес; делал вид, что роняет, и подхватывал на лету; вертел и балансировал на кончиках пальцев; нелепая марионетка в позеленевшем сюртуке забавлялась грозной игрушкой, несущей смерть.

В этой игре было столько ловкости и проворства, бесцветные глаза так заблистали, человек внезапно так преобразился, будто холодный металл влил в него жизненный флюид, заставивший кровь быстрее бежать по жилам, придавший эластичность одеревеневшим мускулам.

На мгновение Косте показалось, что весь этот облик — потухшие глаза, испорченные зубы, редкие волосы, грязновато-желтая бороденка — лишь обманчивая маска, надетая на молодое лицо, чтобы при помощи этой уловки отвести подозрения, представиться безобидным. И Костя ждал, что, быть может, маска спадет, как слетает с фокусника борода из пакли, и покажется подлинный борец, могучий, грозный и мстительный, как в легенде, предшествовавшей его появлению.

Но гость, устав от своей небезопасной забавы, прекратил игру, засунул револьвер, словно простую табакерку, под полу сюртука и, вновь обретя безликую внешность отставного учителя, по-стариковски покашлял и стал натягивать перчатки на костлявые пальцы.

Он опять подошел к окну и стал смотреть на головы прохожих.

— Ты думаешь, — заговорил он, не оборачиваясь, — стоит совершить что-нибудь для этих червей? В своей закоренелой тупости они даже не сознают собственного несчастья. Если ты хочешь их осчастливить, это надо делать без их ведома, насильно, вопреки их воле. Наперекор им! Лицо мира не смогут изменить ни новая религия, ни армия вдохновенных пророков. Дайте мне четыреста человек-роботов. Четыре сотни тупиц или кретинов, не способных соображать, потому что им это ни к чему… Пусть только слепо повинуются!.. Пусть эти четыреста в один и тот же час взорвут в четырехстах городах парламенты, министерства, почты и вокзалы… Но первое условие — чтоб они не рассуждали! Взять их из приютов для полоумных или глухонемых — и пусть выполняют приказ!..

Он добавил еще что-то на языке, не знакомом Косте Липану. Опомнившись, он обернулся и сказал с улыбкой, словно признаваясь в слабости, которая имеет право на снисхождение:

— Прости! Иногда я забываю, в какой стране нахожусь и на каком языке надо изъясняться, чтобы быть понятым. Да, впрочем, я и не стремлюсь к тому, чтобы меня поняли! — Он нахлобучил шляпу. Бесформенный котелок, который придал его облику последнюю черточку нелепости. И повторил: — Я не стремлюсь к тому, чтоб меня поняли!

Он посмотрел на голые стены, скошенный потолок мансарды, на железную печку, на кровать с грубым одеялом и снова заговорил, стоя неподвижно со шляпой на голове, словно тряпочная кукла, словно чучело, какое выставляют на сцену чревовещатели во время своих представлений.

— Знаешь, юноша, твоя комната напомнила мне кое-что, давно прошедшее… Другую комнату, в которой жил другой юноша. Где-то, не важно, в какой стране и в какое время… Там было такое же окно под потолком… Оттуда тоже можно было увидеть небо вверху и людей внизу. Червей внизу! Была и железная кровать, как у тебя. Койка молодого бедняка. Не важно, что случилось потом. Достаточно тебе знать, что юноша встал на колени возле этой кровати и поклялся, что не забудет и не простит. Поклялся, положив свою руку на похолодевшую руку!.. Потом спустился по ступенькам, чтобы не возвращаться более, и с тех пор скитается по свету и повсюду находит способы расплаты… Я всегда целю сюда! — Судорожными движениями механического манекена он указал пальцем на висок Кости. — И никогда не промахиваюсь!.. Я старик, но рука у меня не дрожит. Я еще не закончил! Я расплачиваюсь за всех — и со всеми… Я понимаю: ты считаешь меня безумцем… Ненависть никогда не была безумием! Так же как трусость вовсе не обязательно означает благоразумие. А теперь я окажу тебе услугу. На сегодняшний вечер я освобожу тебя от этого типа на улице. Я задам ему один-единственный вопрос и предложу сигарету. Я уверен, что он отправится со мной в ближайший трактир. Я испытываю непреодолимую тягу к полицейским всех наций и признаюсь тебе, что сам внушаю им отвратительное доверие… Ну, спокойной ночи. Упражняйся в стрельбе! На, я оставляю это тебе! — Он вытащил из кармана револьвер и бросил его на кровать. — У меня есть еще один в другом кармане. Упражняйся ежедневно! Учись всегда попадать сюда!

Гость рывком приподнял шляпу, вышел, аккуратно прикрыл за собой дверь и стал спускаться по винтовой лестнице, поскрипывая ботинками.

Костя остался сидеть на краю кровати, сжав ладонями виски.

Нет! Это не то! Не может это быть таким!

Но что же теперь?..

IV

БАР «АРИЗОНА»

Бывают утра, когда жизнь в городе кипит и пенится, словно выплескиваясь из переполненного бокала. Словно все очнулись после сна, предвещавшего чудо. И все вышли на улицу ждать его свершения.

К этому приготовилось и небо чистейшей лазури, на котором, как праздничный стяг, трепещет единственное белое облачко. Для этого и солнце за ночь начистило до блеска свой сияющий диск.

Все стало внезапно светлее и проще; у всех — больше надежды, чем было вчера.

Взгляни на этот изящный, воздушный прыжок ребенка в легкой одежде. Прыгни он еще раз, — один-единственный раз, — и он разорвет тонкую сеть унылых законов, привязывающих его к земле, и грациозно взлетит прямо к солнцу.

Даже нищий на углу не протягивает руки за подаянием. Этот слепец, чьи глаза под черными уродливыми стеклами очков никогда не видели солнца, теперь улыбается ласке лучей.

Бывают такие утра, когда жизнь города вырывается на волю из серых темниц.

Прохожие беспричинно веселы. Легким шагом идут они на последний штурм, чтобы завоевать счастье.

В этот час никто не может себе представить, что у всякого начала