Избранное - Чезар Петреску

каждый раз он ошибался. По ночам он подходил ко многим женщинам, но все это были другие; они цинично, бессмысленно смеялись, бесстыдно зазывали его, предлагая свое прогнившее тело, свои оскверненные груди. Лишь та безмолвная, была послана, чтобы воплотить в себе все смиренное страданье, унижение и ужас, которые существуют на свете, где фальшивая справедливость создана только для сильных. Она живет здесь, в этом городе с миллионом душ, и ему казалось, что если он приложит ухо к земле, то среди тысяч и тысяч шагов отличит ее робкую, неровную походку, как черный маг за тысячу верст расслышал шаги Аладдина, затерявшегося в многолюдье улиц Багдада.

Она говорила: «Я боюсь!.. Их! Всех!» Всех тех, кто из подлости или малодушия способствует беззаконию, подкрепленному законами.

Ночью, глядя на свою кровать, Костя видит, как она молчаливо плачет без всхлипываний, словно льет слезы оттаявший мертвец. Как можно забыть это? Он теперь не одинок в своей комнате. Кто-то сжимает ему руку, когда он слабеет; укрепляет его стойкость, когда он колеблется. Даже лучше, что он не знает, откуда она пришла, как ее зовут, что привело ее сюда. Появившись из тьмы и тумана, она воплотила в себе все муки, которые имеют право на любое отмщение.

Он выбросил книги, стоявшие на полке. Освободился от них. Иностранец прав! Теперь Костя понял, что написанные и сказанные слова без деяния — это пустая трата энергии, наркотик! Это годится для плаксивых женщин и для болтунов, привыкших разглагольствовать в кофейнях.

Иностранец говорил, что таких, как он, очень мало. Всего горсточка. Но зато готовых на все, презирающих мягкотелые доктрины и бюрократические революции с председателями, приглашениями на собрания, агентами, делегатами, инспекторами, с заявлениями о приеме в партию, членскими билетами и с резолюциями, поставленными на голосование. У этих людей одна религия: Действие!

Человек, прибывший издалека, постепенно обратил Костю в эту веру, и Костя считал, что этот человек прав. Он отдалил его от старых друзей, сильных и смелых, но не знающих, чего они хотят, и бредущих ощупью в нерешимости, как брел вслепую и сам Костя в туманную ночь, после которой он окончательно перешел на сторону приезжего. За плечами у того был опыт ссылок, подпольной жизни во всех европейских столицах — повсюду, где требовались действия и откуда он уезжал только после выполнения долга.

Когда он говорит: «Действие!» — его слабая рука словно сметает невидимое препятствие. И чужой, странно притягательный человек начинает ходить из угла в угол, как в тесной клетке, а шея его подергивается в нервном тике, как будто ему не хватает воздуха.

Никто не знает его настоящего имени. В десяти странах у него десять фамилий и десять паспортов. В тайных посланиях он называет себя «Спартак». Под этой кличкой его все знают и ждут. И все бывают поражены, когда вместо гиганта с могучими кулаками и мускулистой грудью, способной разрывать цепи на балаганных представлениях, появляется худой долговязый старик с пожелтевшей от табака бородкой и бесцветными глазами, который вспыхивает, как от электрического заряда, только когда отрывисто произносит: «Действие! Насилие! Действие!»

После первой встречи с ним Костя был разочарован, и все показалось ему подозрительным.

Неужели это Спартак? Может ли этот жалкий заморыш держать револьвер, чтоб у него не дрожала рука? Неужели это Спартак, человек, открывший стрельбу в переполненных залах, закладывавший адские машины, разрывавшие в клочья человеческую плоть, мститель, бесследно исчезавший, словно герой фильма об анархистах?

Этого старикана может схватить за шиворот первый попавшийся агент тайной полиции и так рвануть, что он только ножками задрыгает, как жучок на булавке! Не самозванец ли это? А может быть, провокатор, полицейский шпион?

На вторую встречу он явился в сюртуке, еще более нелепом, чем костюм коммивояжера при первом свидании. Сюртук учителя на пенсии и пенсне со шнурком за ухом. Когда он поднимал руки, из рукавов вылезали огромные круглые манжеты с крупными запонками из старинных монет, какие надевают пенсионеры в провинциальных французских городишках, отправляясь в воскресный день сыграть партию в карты в «Café du Commerce»[73]. Он был доволен всем, что делал, всем, что узнал и чего ожидал.

Костя набрался смелости заговорить о доктрине, программе, об организации угнетенных масс. Иностранец повернулся к нему с презрительной усмешкой, обнажившей скверные позеленевшие зубы:

— Лучше бы ты подумал о том, что в эту минуту в тысячах городов на земле тысячи таких же реформаторов и пророков уверены, что готовят счастье для человечества, упиваясь болтовней о программах и бия себя кулаками в грудь. А потом эти пророки идут и преспокойно укладываются спать в удобные постели, где и помрут на старости лет, ожидая, что чудо свершится само собою. Я здесь не для программ. Плевать мне на программы и теории! Все это — для трусов! Я их всех знаю. Все они трясутся, когда надо переходить к делу. Дальше слов их мужество не идет. Таково мнение и некоторых здешних моих друзей, которых ты не знаешь и которых тебе и не надо знать. Я с ними виделся, и мы договорились. Они так же решительны, как и я. Это не трусы!

Он на ходу скрутил сигарету из черного привозного табака с резким необычным запахом и стал курить, то и дело сплевывая; его ботинки на каждом шагу раздражающе скрипели.

Костя не мог удержаться от ехидной мысли, находя этого человека все более нелепым и лишенным малейшего достоинства.

Спартак в скрипучих штиблетах!

И Костя невольно задавался вопросом, не участвует ли он, сам того не зная, в комедии, в которой этот персонаж, претендующий на главную роль, выставляет на смех славу настоящего Спартака. Мог ли он знать, что те же мысли и вопросы терзали и других неизвестных собратьев, о которых упоминал приезжий? Ему было невдомек, что после четырех-пяти тайных встреч этот человек без имени и без родины постепенно подчинял их всех своей власти, как подчинил и самого Костю. Ни один не смог противостоять непреклонной воле, которая постепенно, шаг за шагом, становилась тиранической, незаметно повелевала и раздавала страшные поручения, словно оказывая величайшую милость.