Избранное - Чезар Петреску

Из флакончиков с лаком и краской исходит сладковатый аптечный запах эфира и лака, который отныне неразрывно связан для Аны с прерывистым дыханием астматика.

— Закройте, пожалуйста, флаконы, мадам Келлер! Я не выношу этого отвратительного запаха…

Мадам Келлер закупоривает флакончики с тщательностью конспиратора, готовящего в лаборатории взрывчатку в сотни раз мощнее динамита: выбирает нужную пробку, вытирает ее тряпочкой, медленно затыкает флакон, еще раз обтирает его весь целиком и укладывает в коробку.

Ана следит за каждым ее движением с чувством, близким к ненависти, накопившейся в эти пустые послеполуденные часы.

— Я фам гофорила, гаспожа судебная софетница… Этот пандит избифает мою дочь… — снова заныла мадам Келлер.

Ана закрыла глаза, словно желая одним движением век уничтожить все: отечное, с синеватыми веками лицо маникюрши, мокрый снег за окном, ленивое тиканье часов, а главное — эту тоскливую скуку, которая, словно серый дождик, обволакивает все, что ее окружает, все, что она делает, пронизывает чем-то затхлым вкус и запах каждой вещи, проникает в запотевший стакан воды и в сочную ароматную мякоть плодов. Уже два месяца она не может отделаться от этого ощущения пустоты. Не может понять, откуда оно явилось, цепкое и коварное, как головная боль, постепенно овладевающая всем существом.

— …а я ему, гофорю: ты пандит, я фот пойду в полицию и прифеду гаспадина комиссара…

— Мадам Келлер, оставьте это, прошу вас! Я все знаю… Я говорила с мужем. Судебные органы не могут вмешиваться, пока не подано жалобы. А сейчас у меня болит голова.

Мадам Келлер обиженно замолчала. Стала собирать ножницы и пилочки с ручками из слоновой кости, обтирать их замшей, завертывать и складывать в потертый чемоданчик из черной клеенки. В каждом ее движении чувствовался невысказанный упрек неимущей женщины, имевшей наивность думать, что счастливчики мира сего выслушают и поймут ее.

— Прошу изфинить меня, гаспажа Анни.

— Ничего, мадам Келлер. Я последнее время нервничаю.

— Такой нежной и нерфной особе, как фы, нужен ребенок… Это самое лучшее лекарстфо от голофной боли и от нерф…

— Благодарю за совет, мадам Келлер! — положила Ана конец разговору, позвонив горничной и вставая. — Проводи мадам Келлер и проветри комнату, здесь пахнет эфиром.

Ана перешла в гостиную. Из гостиной — в кабинет. Оттуда — в столовую.

Раскрыла книгу, но не перевернула и страницы. Заглянула в иллюстрированный журнал, но тут же бросила. Развернула начатое год назад вышивание — платочек с монограммой, сделала несколько стежков и отложила в сторону. Просто ужасно, что все часы в доме — и у нее на руке, и в кабинете, и стенные часы в столовой — отсчитывают минуты с одинаковой тягучей медлительностью погребального шествия!..

Вот уже два месяца проходят так ее дни. Будто лопнула пружина какого-то механизма. Ей надоели вечеринки, опротивели визиты, она не может досмотреть до конца ни одного фильма; дома ее подавляет тишина, и она рвется на улицу, а там ее раздражают суета, кваканье автомобильных гудков, взгляды незнакомых прохожих. Она словно внезапно очнулась в пустоте, которую ничто не может заполнить. Но самая тяжкая пытка — это обеденное время или вечера наедине с человеком, который невыносимо действует ей на нервы, — молчит ли он или говорит, двигается или сидит неподвижно, читает ли газету или просто находится в комнате, бреется в ванной или листает досье в кабинете. Ей никогда не приходило в голову, что стук вилки по тарелке или соль, сыплющаяся с кончика ножа, может вызвать такую жгучую ненависть. Каждый его жест, каждое движение кажется ей преднамеренным, рассчитанным на то, чтобы вывести ее из терпения. Она с трудом дожидается его ухода. Скорей бы остаться одной! Но тогда начинается другая мука.

Все, что так восхищало Ану в эти три года, — массивная мебель, просторные комнаты, — все кажется ей холодным, враждебным. Обстановка ничего не говорит ей. Нет в ее доме той атмосферы тепла, когда каждая вещь, проникнувшись жизнью хозяев, обретает душу. Ана проходит по квартире, словно по комнатам отеля, и они равнодушны к ней, как к случайному постояльцу.

Со страхом видит она, что у нее нет подруг; нет близкого человека, с кем она могла бы поделиться своей тоской; эгоизм и удовлетворенное до пресыщенности тщеславие отгородили ее от остальных людей непроницаемой стеной изоляции, какая бывает в специальных аппаратах, не пропускающих ни тепла снаружи, ни холода изнутри. Закутавшись в стеганый халатик, Ана бродила по комнатам и всюду мерзла; даже когда она уселась в кресло перед камином, огонь показался ей тусклым и холодным.

После премьеры драматической поэмы «Ключи грез» она не раз спрашивала себя, почему этим чарующим, вдохновенным стихам сопутствует мучительная горькая меланхолия. Мало-помалу это стало ясным, — ведь в последние два месяца все наводило ее на такие мысли. Все люди с детства, с отроческих лет преследуют какую-то мечту. Но не ту, какую нужно. Мечту по своему образу и подобию. Когда она не сбывается — это не так уж плохо. Ты стремишься к ней, надеешься, иногда борешься — и это поддерживает в тебе иллюзию. Но горе тебе, если эта мечта, созданная по образу и подобию твоего эгоизма, сбывается! Что тогда остается от нее? Что остается от мотылька, которого ты жадно зажал в руке, раздавив крылышки, уносившие его в лазурь? Остается безобразный червячок, извивающийся в агонии. Ключи грез? Ключи иллюзий, ключи наказанного тщеславия — вот что это может значить, и, вероятно, именно это и хотел сказать поэт.

Теперь Ана понимала, чего же ей недостает: того, что всего дороже. Руки, чтобы опереться, груди, к которой можно прильнуть головой, слушая таинственное жаркое биенье сердца, голоса, звучащего мягко и глубоко, словно трепетная ласка. Таким бывает иногда голос Скарлата; концы его фраз — как дрожь приглушенной струны, эхо которой еще звучит, когда он смолк. Зачем она была так резка с ним? Он — единственный человек, который, может быть, понял бы теперь ее опустошенность, более мучительную, чем реальное, терзающее плоть страдание. А поняв, он,