Избранное - Чезар Петреску

Но Ион Озун ее не увидел.

После спектакля господин и госпожа Мереутца просидели до трех часов ночи за ужином в «Элизэ».

Скарлат Босие исчез на часок и вернулся с нервным, злым смешком в глазах.

— У меня была встреча в клубе по серьезному делу! — объяснил он, разворачивая накрахмаленную салфетку и отодвигая в сторону вазу с цветами. — Я уладил все за четверть часа… Но не мог побороть искушения и сел играть. И вот результат: за двадцать минут выиграл пятьдесят тысяч лей, после того как просадил тридцать…

Говоря это, Скарлат вертел в руках бумажник, набитый тысячными ассигнациями, сложенными, как листы тетрадки. Он вытащил одну, смял ее и швырнул на эстраду оркестра.

— Зачем вы играете? — с упреком сказала Ана.

— Зачем?.. Быть может, для того, чтобы убить в себе еще более безумную страсть, — ответил он вполголоса.

Ана нахмурила бровки, выщипанные в ниточку, и глянула на Гуцэ, чтобы удостовериться, слышал ли он. Но муж был занят чтением последней страницы вечерней газеты. «Не слыхал!» — подумала она. Но если бы Ана заглянула под белоснежную скатерть, то с удивлением увидела бы, что Гуцэ судорожно вцепился в колено ногтями, — как делают сильные люди, подавляя душевные муки телесным страданием.

Подавая Ане перед уходом меховую шубку, Скарлат задержал руки у ее шеи, словно намереваясь обнять. Ана высвободилась, охваченная негодованием. За кого он ее принимает?..

— Я отвезу вас домой! Нам по пути, и я оставил машину у входа, — предложил Скарлат.

— Спасибо, но мне хочется немного пройтись! — подчеркнуто сухо отказалась Ана.

Скарлат Босие понял и не настаивал. Понял и Гуцэ и преисполнился благодарности к Ане.

На улице два господина, подхватив под мышки третьего, втаскивали его в автомобиль.

— Что такое? Несчастный случай? — испугалась Ана, прижав руку к сердцу.

— Ничего особенного, — засмеялся в ответ один из провожатых и, обернувшись, обдал Ану густым запахом винного перегара. — Это автор, Леон Мэтэсару… Он отпраздновал свой успех, но потерял равновесие и ключи.

— От-дай мне к-ключи… Я н-нашел равновесие, а к-ключи потерял… От-дай же мне к-ключи…

Леон Мэтэсару невнятно говорил сам с собой; когда его втащили в машину, он попытался вылезть в другую дверцу, чтобы отправиться на поиски ключей.

Ключей от дома. Ключи грез он подарил людям.

II

«НЕДОБРОГО ЧАСА» НЕ СУЩЕСТВУЕТ

Темная, сырая комнатушка; на черном бархате — полустершиеся, написанные золотом каббалистические знаки. Неумелый мастер изобразил на потолке созвездия зодиака из какого-то альманаха: Близнецы, Весы, Рак, Стрелец, Дева и Пастух. Сонный кот зевает и точит когти; из облезлого чучела совы выскочил стеклянный глаз.

Все это выглядит примитивно, нищенски жалко. Нигде еще обман и бедность не облачались в столь убогую одежду. И все-таки сюда, к знаменитой гадалке, ходят люди — тайком, как злоумышленники, стыдясь своей первобытной веры в заранее предначертанную судьбу; ходят, чтобы по звездам или по ладони, по кофейной гуще или по замусоленным картам им погадали об исходе процесса или болезни, о наследстве и о любви, о смерти врагов и об успехе начинаний.

— Есть блондин, барышня, который страдает по тебе! И дама трефовая, она тебе зла желает. Вижу, что блондин возвращается с долгого пути по воде, а дама треф его подстерегает. Будут у тебя неприятности, но недолгие. Вернется все же к тебе блондин, и будет у вас большое счастье, потому что сильно любит он тебя и у него благородное сердце. А дама та трефовая, я вижу, заболеет со злости. Может, и помрет. Да так ей и надо. Ждет ее недобрый час, интриганку.

«Глупости! Обыкновенный обман. Одни и те же штампы для всех. Наивен тот, кто им верит, — думает барышня, возвращаясь по неровному тротуару и перешагивая через лужи, чтобы добраться до пролетки, ожидающей ее за углом. — Просто удовлетворила любопытство. Жаль, что не пришла в компании, мы бы все посмеялись…»

Но красная ниточка затаенной мысли вкрадывается во все эти размышления: «Он ведь — блондин. Значит, он все-таки любит меня. А от той я ничего другого и не ожидала, так и думала, что она будет за ним гоняться. Кто это говорил недавно, что в ее семье все умирали от чахотки, не дожив и до тридцати лет?..»

Маникюрша разложила на стеклянном столике все свои многочисленные тонкие инструменты размеренными движениями маньяка. Она стара и страдает астмой. Через десять минут ее тяжелое дыхание начинает раздражать, как монотонное гуденье вентилятора. Так же надоели ее вечные рассказы об одном и том же. У нее есть дочь, которая замужем за кельнером. Он возвращается домой после полуночи, всегда пьяный: пока за столиками сменяются клиенты, он успевает наглотаться спиртного из недопитых бокалов. Этот тип бьет жену, выгоняет, заставляет ее спать на голых досках. Не может ли господин судья вызвать его и пригрозить, что посадит «в холодную»? Это была бы такая большая милость!

Ана давно знает наизусть всю эту историю, которая навевает на нее невероятную скуку. Сколько раз уж она собиралась отделаться от несносной старой астматички, пригласить вместо нее кого-нибудь помоложе, поживее, но пока не нашла никого, кто бы приходил в удобные для нее часы. Ну, сегодня — в последний раз! — решает она, и после этого порыва энергии на нее снова накатывает апатия, словно липкая тина, засасывающая утопленника на дно.

В фарфоровой чашке с горячей водой пальцы размякли, как белье в щелоке. Их даже не чувствуешь.

Мадам Келлер деликатно берет их поочередно в свою жирную веснушчатую руку, подпиливает ногти, подрезает кожицу, полирует, покрывает лаком — и все