Избранное - Чезар Петреску

сотни глаз и биноклей устремлены на нее из лож и кресел и в сотнях вопросов и ответов прокомментирован цвет ее платья, прическа, колье и бархатный цветок. Слитный гул голосов сверху и снизу, этот обычный приглушенный рокот полного зала звучал в ее ушах как музыка, пьянящая и возбуждающая, словно первый бокал шампанского.

Только после этого Ана подняла глаза и оглядела гирлянду нарядов и декольте, выставленных в витринах лож красного бархата с золотом; вооружившись перламутровым биноклем, она начала внимательно изучать зал, Обнаружив несколько приятельниц и ответив на многочисленные поклоны и приветствия, она обернулась к Скарлату Босие и заявила:

— Вы были правы!.. Сегодня блестящая публика, я еще не видела такой на бухарестских премьерах.

— Это понятно, сударыня! — подтвердил Скарлат Босие, опершись рукой на барьер ложи, так что тонкая платиновая цепочка свесилась с его запястья. — Ведь сегодняшняя премьера уже три года постоянно анонсировалась и постоянно откладывалась. Леон Мэтэсару за последние десять лет ничего не написал. Критика считает его конченым человеком. Эта пьеса должна решить его судьбу. Одни говорят, что это гениальное произведение, другие утверждают, что — неудача… Во всяком случае, сегодня — сенсационный спектакль, сулящий неожиданности, будет ли это блистательный успех или катастрофический провал.

— А пока довольно интересный спектакль разыгрывается в зале, — вставил из-за спины Гуцэ Мереуцэ, которого всегда раздражал самоуверенный тон Скарлата.

Тот вооружился моноклем и посмотрел вниз, в партер, на ряд блестящих лысин цвета слоновой кости.

— Ты прав, Жорж, — подтвердил он примирительно. — Псы уже рвут на части бедного поэта. Я вижу, что критика заранее ликует, словно предвкушая великое избиение.

— Да что же такое, в конце концов, эти «Ключи грез?» — спросила Ана.

— Откуда мне знать? Сказка. Что-то историческое. Может быть — легенда. Признаюсь, сударыня, что мои познания в области румынской литературы довольно туманны.

Гуцэ Мереуцэ знал в этой области побольше, но знал также и то, что его мнение не имеет для Аны никакого значения. Поэтому он смолчал, развернул программку и внимательно прочел либретто, список действующих лиц и исполнителей, словно досье дела перед судебным заседанием.

— Я вижу князя Антона Мушата! — воскликнула Ана. — Он окончательно одряхлел. Настоящая мумия. Где он пропадал два года?

— Это целая история, сударыня. Два года назад он поссорился со своим кузеном Барбу. Продал все, что у него оставалось: семейные реликвии, оружие, ценную мебель, картины, ковры. И уехал за границу, чтобы вновь пережить прошлое. Говорят, что он вернулся совершенно разочарованным. Повсюду он искал безвозвратно ушедший блестящий мир… Факт тот, что он вернулся без гроша, поселился в жалком отеле на улице Гривицы и отказался от содержания, которое хотел ему выплачивать князь Барбу Мушат. В общем — довольно вздорный и романтичный старик… Смотрите, он нас узнал и здоровается! Удивительно, как в его возрасте и после всего пережитого он еще сохранил такую ясную память…

Действительно, князь Антон Мушат, сидя в партере, делился своими впечатлениями с соседом по креслу. Этим соседом оказался не кто иной, как Ион Озун, неузнаваемо преобразившийся за три года жизни в Бухаресте и благодаря шумному успеху на журналистском поприще. Даже князь Антон с его безупречной памятью поначалу не узнал этого гладко выбритого, напудренного и напомаженного молодого человека в смокинге; да, лишь с трудом опознал он былого робкого и неотесанного юнца, обладателя смешной трости с набалдашником в виде утиной головы.

— Мне казалось, мой юный друг, что я чувствую себя неуютно у нас в Румынии, потому что все изменения совершились здесь слишком наспех… Но я убедился, что повсюду — в Париже, в Каннах, в Довиле, в Биаррице и в Ницце — процесс этот шел одинаково. В допотопные времена (я называю так довоенную эпоху) люди танцевали под венскую музыку и любили все еще по образцу Мюссе. Aujourd’hui la musique est aux nègres et l’amour à Freud[65]. Повсюду лакеи стали господами, но их развлечения остались грубыми, лакейскими. Да, тяжело пережить самого себя… А! Вот и наш приятель Альказ! Что нового, Мирел? Я жду, чтоб ты ввел меня в курс всего, что произошло в моем дорогом Бухаресте в мое отсутствие…

Мирел Альказ продвигался от входа к свободному креслу, как всегда раздавая по пути рукопожатия и приятельские кивки.

Три протекших года ничего не изменили в его моложавом облике; легкая проседь, словно припудренный из кокетства парик, казалось, лишь подчеркивала юный розовый цвет лица и заразительную веселость безмятежного взгляда.

Он так радостно пожал протянутые руки, словно эта встреча была наисчастливейшим событием его жизни.

— О! Какой сюрприз! С приездом, mon prince! Привет, Ионел! Твоя статья в вечернем выпуске — просто игрушечка! Джикэ задержал меня, чтобы поговорить о тебе. Он в восторге!

— Джикэ? — изумился Ион Озун.

— Да, Джикэ Елефтереску, наш любимый и популярный бывший и будущий министр юстиции. Чего ты удивляешься?

— Вот уж не ожидал. После той моей проклятой статьи о человеке, укравшем буханку хлеба, и его благородном защитнике…

Действительно, под влиянием рассказа Теофила Стериу во время достопамятного завтрака, а в особенности под воздействием мятежных идей Кости Липана Ион Озун, восстав с одра болезни, написал весьма острый памфлет против Джикэ Елефтереску, пересыпанный едкими сарказмами и резкими выпадами по поводу типичной карьеры бесстыдного демагога в «Великой Румынии». Статья была напечатана на видном месте в одном задиристом, но недолговечном авангардистском журнальчике и произвела некоторую сенсацию. Как выражался Мирел Альказ, «его акции подскочили выше решицких», и Озун некоторое время пыжился, опьяненный шумным успехом. Но теперь он жалел, что написал этот памфлет. Слишком уж сгоряча и необдуманно напал он на бывшего и будущего министра, славного малого! И, как это свойственно роду человеческому, Ион изобрел всяческие хитросплетенные доводы, чтобы в душе свалить ответственность на Теофила Стериу и Костю Липана, которые якобы подстрекнули его испортить отношения с всесильным временщиком, хотя оба они были в этом совершенно неповинны!

— Ты все еще остался ребенком, Ионел! — насмешливо-снисходительно утешил его Мирел Альказ. — Твоя статья теперь — уже забытая история. И она